расскажи. И почему ты так странно говоришь?
– Шаманка вылечила моё заикание! – воскликнул я и показал Эй язык. – На дворе трава, на траве дрова!
Но она как-то вяло отреагировала на моё преображение, лишь сонно кивнув. Внутренний голос начал орать слишком громко, и я не смог в этот раз его проигнорировать. Хотелось убежать из вагона, но я взял себя в руки, подошёл к Эй и медленно стянул с неё одеяло.
– Скотина, урод, – прошептал я, разглядывая свежие порезы на её теле. – Где он?
Эй была одета лишь в тонкую рубаху, а её шею, руки и ноги покрывала сеть тонких красных линий-насечек. Такие же я видел на руках и животе Льда. Врач подошёл ко мне и грубо оттолкнул, а после бесцеремонно задрал рубашку Эй и принялся промакивать тряпкой глубокую рану на её боку.
– Почему ты не оттолкнул его? – прошипел я Врачу, но тот не среагировал, с каким-то упоением продолжая хлопотать над Эй.
Увидев, как я сжал руки в кулаки и замахнулся, Заноза проговорила:
– Не смей его трогать. По крайней мере, он меня лечит.
– Где Лёд? – повторил я уже громче, едва сдерживаясь.
– Глядите-ка, ведьма тебе, что ли, ещё и совесть с состраданием вернула? – фыркнула Эй. – Видно, она в самом деле колдунья! И прекрати так мерзко таращить глаза, словно только прозрел! – Она отвернулась к стене и глухо пробормотала: – Лёд не в первый раз меня режет. Тебе же всё это время было абсолютно плевать, что он со мной делает.
– Я не… – начал было я, но замолчал.
Мне надоело врать самому себе. Конечно, я догадывался, иногда подмечал нехорошие вещи, но не хотел всерьёз влезать в их отношения. Я всегда полагал, что если человеку нужна помощь, то он её попросит. Если Эй позволяет Льду кусать, царапать и резать себя, то я здесь при чём? Но в этот раз он, конечно, слишком увлёкся. Наверное, виной всему эта его манера вычислять время по скорости заживления ран. Безумец. И что я теперь должен делать?
– У моей мамы были деревянные обезьянки, – проговорила Эй. – Они мне так напоминают вас. Одна зажимает себе рот руками – точь-в-точь наш Врач, другая, как ты, закрывает ладонями свои глаза. А третья, как Лёд, – уши. Ты думаешь, я не просила его оставить меня в покое? Не делать так? Знаешь, сколько на мне шрамов? Никто меня не слышит и не хочет замечать всерьёз. – Эй всхлипнула из-под одеяла. – Вот только, если не замечать зло, не слышать его и не говорить о нём, разве оно исчезнет?
Лицемерка. Не она ли постоянно бросала вскользь, что я бессильная тень? Я судорожно вздохнул. Быть может, именно так своеобразно она и просила меня о помощи?
Первым делом я доверху набил свой рюкзак едой, решив притащить сюда Ягу и заставить подлечить Эй. Не то чтобы я не доверял Врачу, но две головы лучше, чем одна, – так, кажется, говорят? Да и оставлять её надолго одну с безумным лекарем я теперь опасался. А ну как решит, что в его коллекции записей о смерти давно не было пополнений?
А после, конечно, найду Льда.
Я шёл по улице и ненавидел сам себя. Как странно, я убил старика только потому, что мне почудились кости мертвецов в его мешке, а с истинным чудовищем стремился подружиться. Но я же не понимал, что Лёд настолько сильно измывается над телом Эй. Да и как определить границу допустимого? Она же, чёрт побери, сама ложилась к нему каждую ночь! Ну, сбежала разок. Но никогда не говорила об истинных причинах всерьёз! А я разве умею читать мысли? Я пнул ногой какую-то банку и сжал челюсти. Несмотря на тонну прочитанных книг, я ничего не знал о мире, добре и зле. Я ничего не знал о людях и в частности о женщинах! Если уж я решил теперь быть честным, напишу, хоть вы и будете, наверное, смеяться. Но я так и не понял, занималась ли со мной Яга любовью! Я надеялся, что да. В противном случае я просто грезил, охваченный дурманом, и, должно быть, катался голый по полу в одиночестве. Такое себе зрелище. И какая же я сволочь, что эта мысль волнует меня сильнее всех прочих!
Дверь в дом Яги была заперта, и я принялся колотить в неё ногой. Она открыла не сразу. И я не стал мешкать, всучил ей рюкзак, а после безбожно наврал, что принесу ещё больше еды, после того как она подлечит девушку из нашего поезда, которая сильно порезалась. Ну может, конечно, и впрямь принесу, хотя мне сейчас было совсем не до этого. Яга степенно кивнула и сообщила, что скоро придёт, только соберёт необходимые вещи. Я хотел было схватить её за руку, но в последний момент остановился. Я был зол, растерян и огорчён, поэтому совсем не понимал, что мне следует делать. Как-то сама собой в моей голове сформировалась мысль, что Лёд мог уйти только на поиски еды и лекарств, а если он не пришёл к шаманке, то, видимо, направился к общине, про которую упоминала при нём Яга. Эта догадка была шита белыми нитками, халтурка, наспех подкинутая мне мозгом, с целью направить мою кипучую ярость хоть в какое-то русло. Ведь по большому счёту Лёд мог быть где угодно, даже лежать, обхватив колени, в углу нашего санитарного вагона и тихо покаянно плакать. Я же его там не искал. Он даже мог быть убит Врачом и хладнокровно внесён в список «смерть за недостойное поведение с дамой», уж не знаю, как это будет на латыни.
Выведав у Яги, как лучше дойти до теплиц, я бросился в погоню, сжимая в кармане нож, который в этот раз не забыл прихватить.
Воспоминания Анечки
Запись первая
Сначала я хотела писать эти строчки собственной кровью, но это довольно утомительно. Хотя стараниями Льда чернил у меня сегодня предостаточно. Стоит лишь согнуть руку, как подсыхающие корочки на порезах трескаются, выпуская алые капельки.
Я закрываю глаза.
Один, два, три, четыре. Лёд нежно целует меня и помечает ножом те места, которых касались его губы. Если бы я любила этого мужчину, как раньше, мне, наверное, было бы не так мерзко. Может быть, я бы даже была счастлива ему угодить. Но вместо чувств в душе клокочет гадкое отвращение и боль. Меня раздражают прикосновения Льда и его слова, но я терплю. Если бы
