— Он сегодня с друзьями отправился на Селигер. — Надежда вытерла руки о кухонное полотенце, переброшенное через плечо.
— Значит, они на свадьбе присутствовать отказались. А что так?
— Да чёрт с ним, пускай едет куда хочет, — вздохнула Надежда, — не тащить же его силком?
— А чего сказал?
— Да ничего. Вчера заявился домой уже в десятом часу, бросил на пол сумки и заявил, что утром уезжает и будет дома только двадцать пятого.
— Хорош гусь, — хмыкнула Инна.
— Пусть делает чего хочет, мне всё равно, — в сердцах бросила Надежда. — Хочет ехать на Селигер — пожалуйста, надумает на Луну — скатертью дорога, я его держать не собираюсь, слава богу, двадцать лет из соски кормила. Хватит!… А это что такое? — Надежда кивнула на небольшую эмалированную кастрюльку, выставленную подругой на стол.
— Компенсация, — коротко отозвалась Инуся.
— Какая ещё компенсация? Чего ты выдумываешь? — Надежда открыла крышку. — Оливье. — Она перевела взгляд на Инку и строго спросила: — И что всё это значит?
— А это значит, что послезавтра никакой свадьбы у меня не будет, так что салатиков поесть не удастся. — Она натянуто улыбнулась.
— Как не будет? — Не отводя взгляда от лица подруги, Надежда вернула крышку на место и медленно села на табуретку. — Он что, отказался в самый последний момент?
— Да нет, Витька готов бежать в загс хоть сегодня, только мне этого уже не надо, — негромко проговорила Инна и тоже опустилась на табуретку.
— Я ничего не понимаю. Какая муха тебя укусила? У тебя что, появился кто-то другой?
— Никого у меня нет. — В тёмно-карих, почти чёрных глазах мелькнула лёгкая тень не то обиды, не то насмешки. Инка вздёрнула подбородок, усмехнулась, и на её пухлых щёчках появились глубокие ямочки. — Ты знаешь, Надька, наверное, семейная жизнь не для меня. Я привыкла, чтобы мне дарили цветы, говорили, какая я замечательная, и сдували с меня пылинки.
— Ты знаешь, это только к памятникам всю жизнь с завидной периодичностью носят цветы, особенно если памятники кладбищенские. — Надежда неодобрительно покачала головой. — Чем тебя Витька-то не устроил? Молился на тебя как на икону, глаз не мог оторвать. Чего тебе ещё надо?
— Правильно, молился! Только ты спроси, о чём он, гад, молился?
— Ну, я не знаю, со стороны, так он в тебе души не чаял… — растерянно произнесла Надежда.
— Вот именно, что со стороны! — мгновенно вспыхнула Инна. — Людям пыль в глаза пустить — это он мастер. Подумать только: и ручку подаст, и дверь придержит — чем не образец! А на самом деле что? Ещё когда ухажёром был, как-то за собой следил, а как переехал ко мне на ПМЖ, — житья никакого не стало! Придёт с работы, злой, как собака, голодный, всем недовольный, брови домиком выгнет, — Инуся поднесла к лицу указательные пальцы и, изображая Витькино недовольное лицо, соединила их уголком на переносице, — обувь в прихожей швыркнет, как будто не дома, а в гостинице, и прямиком на кухню, жрать.
— Так мужики все такие, что ж ты хотела, чтоб он по воздуху летал? — возразила Надежда. — Вон, Сёмке всего двадцать, а тоже ботинки по прихожей расшвыряет — и на камбуз, хорошо, если руки удосужится помыть.
— Ты божий дар-то с яичницей не путай! Сын — это своё, кровное, даже если и дерьмо выросло. Куда ж ты его денешь? А этого я почему терпеть должна? — возмутилась Инуся. — Ладно, если бы такое безобразие было изредка, а то каждый день. Хорошо пристроился: наестся до отвала, ни тарелки в раковину не поставит, ни табуретки за собой не задвинет, просто встанет и пойдёт. А чего утруждаться, если нянечка есть? Сядет в комнате в кресло напротив телевизора, ноги вытянет: не трогайте его, он устал!
— Может, правда, уставал очень?
— От чего? От того, что бумажки с места на место перекладывал? Я понимаю, если бы он мешки грузил, а то кофе с клиентами с утра до вечера пить — работа! Подумайте, какой адский труд, с ног валит! Ты понимаешь, может, я бы всё это спустила на тормозах — мужик же, чего с него взять? Но ведь мало того, что он приходит хмурнее тучи, так ещё с претензиями. Чего ни попросишь — ничего делать не хочет, живёт, как в общежитии, на всём готовом, а сам палец о палец не ударит. А чего зря горбатиться, не его же квартира!
— Ин, погоди, не кипятись. — Надежда коснулась руки подруги. — Ну не бывает же так, чтобы всю жизнь одни цветы и конфеты? Когда встречаешься — это одно, а когда вместе живёшь — совсем другое. Может, надо быть потерпимее?
— И ты туда же! Если он такой, пока ещё не женился, дальше-то что будет?! Нет, правильно мама говорит, хорошие кобели ещё щенками разобраны. Всё, что осталось после двадцати пяти, — сплошной брак, а раз так, нечего и ковыряться в отбросах.
— Ин, тебе ведь уже сорок.
— Ну и что? — удивилась Инна. — Из-за того, что мне сорок, я должна поставить на себе крест и возблагодарить Создателя, что он мне послал такое счастье, как Витька? Неужели ты думаешь, что я стану обслуживать это ничтожество до конца своих дней, лишь бы в паспорте стоял штамп, а на руке блестело колечко? Да провались оно, это колечко! — Инка посмотрела на безымянный палец правой руки. — Я никому в прислуги не нанималась. Сорок… Ну и что, что сорок? Сколько мне осталось — всё моё, пусть никого это не касается. Ты-то ещё не передумала замуж идти?
— Пока нет, — улыбнулась Надежда.
— Думай поскорее, а то потом поздно будет. Все они одним миром мазаны. — Инка открыла кастрюльку, поднесла её к лицу и с удовольствием втянула аппетитный запах. — Знаешь что, подружка, доставай-ка ты рюмки, а то такая закуска пропадает!
— А ты потом не будешь жалеть о том, что сделала? — Надежда поднялась с табуретки, открыла кухонный шкафчик и внимательно посмотрела на Инусю.
— Жалеть? Вот ещё глупости! — Инкино личико просияло. — Ты же знаешь, я вообще никогда и ни о чём не жалею, потому что это бесполезно. Жалей не жалей, того, что было, не вернёшь, а того, что будет, всё равно не узнаешь.
* * *
— Слышь, Семёныч, в Москве, говорят, какой-то дефолт. — Толик покрутил ручку радиоприёмника, стараясь поймать волну почище, но из динамиков старенькой «Селги» по-прежнему доносилось неприятное шипение, сквозь которое изредка прорывались отдельные фразы и непонятные обрывки слов. — Ты не знаешь, часом, чего это такое?
— И знать не хочу, — поморщился Тополь. — Охота тебе всякую ересь слушать? Я тебя прошу, будь человеком, выключи ты эту шипящую бандуру, дай хоть недельку пожить без цивилизации. Кругом такая красотища — глаз не оторвать, а ты упёрся в свой ящик.
— Нельзя же совсем как дикари ничего не знать, — возразил Толик. — А вдруг там какая-нибудь революция или ещё что?
