В Джоне он разглядел задатки государственного деятеля, которые при некоторой поддержке извне могли сделать его человеком полезным для страны. Его талант оратора можно было использовать для целей партии.
— Кто бы ожидал такой усиленной предвыборной деятельности от возлюбленного жениха! Будет вам трудиться — одиннадцатый час, час сентиментальных грез, — сказал он Джону, не подымая глаз от бумаг.
Джон, занятый каким-то скучным, но необходимым делом, отозвался рассеянно:
— Ничего, сэр, зато после бури и отдых будет слаще, не так ли?
— Я нахожу, что вам и мисс Кэролайн не помешает отдохнуть, — заметил как-то сухо Маркс. — Вчера вечером имел удовольствие наблюдать ее. Вид у нее хрупкий и болезненный, но танцевала она до упаду. Да и вы как будто выглядите уже не таким цветущим.
— Я хочу добиться этого места, — сказал твердо Джон. — Если проиграю, то у меня останется сознание, что я славно сражался.
— Если вы проиграете, вам придется с будущей же недели засесть за земельный проект. Если выиграете — придется мне самому этим заняться. Право, не знаю, хватит ли у меня альтруизма желать вам успеха: ведь я остаюсь один-одинешенек.
Он обедал в гостинице с Джоном, Чипом и Туанетой, которая непременно пожелала приехать познакомиться с ним, и с милой откровенностью заявила ему об этом.
Благодаря ее присутствию, Джон и Чип увидели совсем нового, незнакомого им Маркса. Они с Туанетой сразу стали приятелями: у них оказалась тысяча общих интересов, начиная от правил монастыря, где воспитывалась Туанета, и кончая замечательными качествами щенят в «Гейдоне». Одного из них — черное, как негр, существо с нелепо-беспомощными бархатными лапками и умными глазками — Туанета даже привезла с собой. Когда она упомянула о миссис Сэвернейк, Маркс сказал:
— Как же, я не только знаком, но смею надеяться, что имею честь состоять в числе ее друзей.
— Как вы хорошо это сказали! — восхитилась Туанета. Да, именно так следует говорить о ней.
Она наклонилась к Марксу с мягким блеском в глазах:
— Видели вы ее в аметистовом платье с коралловыми искрами? В нем она всего красивее.
Маркс тихонько засмеялся.
— Да, я видел миссис Сэвернейк в этом именно туалете, который вы так увлекательно описали. Но я часто видывал ее, когда она казалась «всего красивее».
Они поговорили, о новом друге Туанеты (Туанета уже успела влюбиться в миссис Сэвернейк по-детски доверчиво и восторженно). Потом перешли к злобе дня.
— Вы поможете Джону попасть в парламент? — спросила Туанета у Маркса. — Для него теперь в этом заключается все.
— Ну, не думаю, чтобы все.
— Во всяком случае то, чего ему больше всего хочется.
— О, женская проницательность! — усмехнулся Маркс.
— Видите ли, мистер Маркс… — пустилась в объяснения Туанета. — Жениться ведь всегда можно, а стать политическим деятелем, как видно, очень трудно. А вы намекали на невесту Джона, когда говорили, что у него есть еще кое-что?
— О, Порция, вы меня приводите в трепет! — продекламировал Маркс с галантным поклоном.
Туанета зарумянилась от смущения и сказала со смехом:
— Чип говорит, что я чересчур развязна. Должно быть, я сейчас была такой? Все забываю, что вы — ужасно известный адвокат и мне бы надо только слушать и не выскакивать со своими замечаниями. Но что же делать, если вы говорите вещи, на которые ужасно хочется ответить?
— Что за прелесть эта девочка! — шепнул с легкой грустью Маркс, когда Туанета убежала одеваться для собрания.
Он взял на колени щенка, а тот, положив доверчивую черную лапу на его руку, сонно уставился на огонь.
Туанета возвратилась уже в пальто и меховой шапочке, с предназначавшейся для Маркса розеткой в руке. Она приколола ее Марксу на грудь и сказала торжественно:
— Вот, мне удалось украсить члена парламента!
— Вы сделали больше, — сказал Маркс, — и никогда не догадаетесь об этом.
Туанета, однако, желала вести серьезный разговор о политике. Ее собеседник от души согласился с нею, что палата общин очень бы выиграла, если бы допустили туда женщин.
— Есть множество вещей, в которых мужчины ничего не понимают. Ну, например, законы о труде детей, ясли, дома для девушек-работниц, и зашита лошадей, и праздники для бедных. Все это — женское дело.
Она говорила с видом опытной особы. Рассказывала об уроках воспитательниц. В монастыре воспитательницам полагалось помогать бедным из своих карманных денег.
— Подумайте, полкроны в неделю! — сказала она трагически. — Вот сколько Чип мне назначил, а из них два шиллинга всегда идут в копилку для бедных! И если при этом у вас есть еще какая-нибудь слабость — с шестью пенсами много не сделаешь! Моя слабость, — прибавила она со вздохом, — это одно семейство.
— В самом деле? — подал реплику, видимо, глубоко заинтересованный слушатель.
— Да, итальянское. На углу нашей улицы. Отца нет, только мать, конечно, и трое малышей — Беппо, Карло, Аннунциата. Приходится мне, знаете ли, обшивать их и покупать на свои деньги материю. Последний раз фуфаечка Аннунциаты оказалась ей узка. Пришлось написать Чипу, а он возьми и пришли целый ящик их.
— Вот это славно! — серьезно заметил Маркс.
— Нет, они не годились. Он прислал фуфайки для взрослых, а Аннунциате только пятый год. Так что все досталось матери, а я вовсе не о ней хлопотала. Я ее не люблю.
Она приняла оборонительную позу.
— Ведь не можешь любить всех, кого полагается? Вы, например, могли бы?
— Не мог бы, конечно. Боюсь, что даже и тогда, если бы они любили меня.
Туанета кивнула с довольным видом.
— Вот видите! И я тоже не могу. А когда я сказала про это сестре Мари-Луизе, она меня оштрафовала на три пенса за дурные мысли. В следующий раз придется, верно, платить целый шестипенсовик, потому что с той поры я невзлюбила синьору Люсоли еще больше, чем прежде.
— Да, это очень дорого обходится — откровенно выказывать свою антипатию, — сказал рассеянно Маркс. — Некоторые платят тысячи за эту привилегию.
— Я не люблю этих крайностей, — продолжала думать вслух Туанета, — ни в чем, кроме любви. Тут уж иначе нельзя! Либо изо всех сил, по-настоящему, либо совсем не надо.
На митинге Маркс начал свою речь именно этими словами.
— «Либо по-настоящему, либо совсем не надо» — это хороший девиз для политического деятеля, — произнес он и успел увидеть, как вспыхнуло и просияло личико Туанеты, спрятавшейся за спину миссис Сэвернейк.
Собрание в этот вечер было очень шумным и утомительным. Люди Дерэма определенно стремились сорвать его. Но, в конце концов, Маркс сумел успокоить толпу и говорил дольше, чем рассчитывал. После него выступил Джон.
