«Несмотря ни на что, лучше выйти замуж, чем гореть в аду, – читала она. – Женщины, показавшиеся без платка на голове, – все равно что стриженые. Мужчины, напротив, должны ходить с непокрытой головой, ибо такими их создал Господь, по образу Своему и подобию. Позор для женщины – заговорить в собрании. Если она желает что-то узнать, пусть спросит об этом у мужа, дома».
Мария с горечью вспомнила о Магдале, где ее братья посещали школу, а она даже не имела права знать, чему они там учились. Ее губы растянулись в усмешке – Мария представила себе Эфросин, засыпающую Павла вопросами.
Она наткнулась на любопытный абзац. Павел писал о пережитых невзгодах: кораблекрушение, раны, голод и жажда. Взамен ему были даны некие откровения, но для того, чтобы умерить его гордыню, к нему был послан также и ангел тьмы. Мария закрыла глаза и представила, как хромой и скрюченный человек спускается горной тропой к ее дому. Какая болезнь его так измучила?
Но больше всего Марию интересовали богословские рассуждения Павла. Один-единственный человек принес грех в этот мир, и вместе с грехом пришла смерть, и смерть придет ко всем людям, ибо все они грешны. Как непослушание одного человека превратило всех людей в грешников, так смирение другого должно сделать их праведными. Смерть – плата за грехи, но Господь дарует нам и вечную жизнь во Христе Иисусе.
«Какого величия исполнены эти слова», – без иронии подумала женщина. Только вот видение Павла совсем не ассоциировалось у Марии с тем молодым мужчиной, которого она любила.
Под конец Мария нашла рассуждения о любви:
«Любовь терпелива. Любовь добра. Любовь не хвастается, не бывает надменной… все покрывает, всему верит, на все надеется, все терпит… любовь никогда не проходит».
А заключительные слова Мария даже запомнила:
«Пока еще мы видим лишь туманное отражение, потом сможем увидеть лицо. Сейчас мое знание ограниченно, потом же оно станет всеобъемлющим, как знание Господа обо мне. Но сейчас есть три вещи – вера, надежда и любовь, и величайшая из них – любовь».
Перед тем как уснуть, Мария помолилась о Леонидасе.
Все следующее утро женщины провели за разговором, как будто хотели многое наверстать. Мария рассказала о Терентиусе и его жене, которую в детстве сделали немой.
– Это очень загадочная девушка, и невозможность говорить с ней меня очень огорчала. Но однажды, когда Кипа наводила порядок в моем кабинете, я заметила, как она украдкой читает мои записи. Девушка испугалась, а я, напротив, обрадовалась. «Ты умеешь читать?» Она кивнула. «Но, Кипа, тогда ведь мы можем говорить друг с другом! Ты будешь писать, а я отвечать вслух». У нас установились особые отношения. Каждое утро Кипа приходила с заранее написанными вопросами, и я подробно отвечала на каждый. Они касались чего-то повседневного, прагматичного, а иногда она спрашивала о Боге, о том, с какими намерениями он лишил девушку языка. Я тоже задавала ей вопросы и узнала много нового о гностиках.
– Для меня это оказалось полезно, – продолжала Мария. – Мне пришлось научиться мыслить по-новому. Кипа ведь так невинна.
– Я понимаю.
– Она сохранила чувство юмора – разве это не удивительно? Смех постоянно прячется за ее немотой, словно женщина из какого-то тайного уголка мироздания наблюдает за комедией жизни.
Эфросин засмеялась и сказала, что не считает это странным. Сама она рассказывала приемной дочери о новом поваре, прямой противоположности Октавиана, серьезном и молчаливом мужчине. Он не приправлял свои блюда одами об их необыкновенных вкусовых качествах, скорее наоборот: «Мне очень жаль, но это пересолено». Это было неправдой, он готовил исключительно, о чем Мария тоже успела узнать.
– Единственно, когда повар дает волю словам, так это во время ссор с женой, – сообщила Эфросин. – Обычно это происходит раз в неделю, и тогда во всем доме эхом отдается отборная ругань и звон посуды. После этого он становится веселей и разговорчивей, – со смехом заключила Эфросин. – Ну, как ты понимаешь, глиняная посуда у него в ходу, – с улыбкой добавила она.
Уже за завтраком Мария догадалась, что Эфросин приготовила какой-то сюрприз. И когда они уже беседовали, сидя на террасе, раздался звук въезжающей во двор повозки.
– Мария, пойди к себе, причешись, надень голубую тогу и возвращайся. У нас гости.
Мария подчинилась.
Спустившись вниз, она различила два женских голоса. Женщины вели доверительную беседу. Один из голосов определенно принадлежал Эфросин, но вот второй?… Радостный и уверенный, он был знаком Марии. Но кто эта женщина? Откуда пришло воспоминание? Внезапно сердце Марии учащенно забилось. Она остановилась, на секунду замерла, а потом неслышно прокралась на террасу через настежь распахнутые двери. Там, на самом удобном стуле, сидела престарелая дама, немного сутулая, но со вкусом одетая и исполненная достоинства.
– Сусанна! – воскликнула Мария так громко, что птицы испуганно слетели с деревьев. В следующий миг Мария упала перед старухой на колени, спрятав лицо в ее объятиях.
– Сусанна! – раз за разом восклицала она. – Может ли это быть, Сусанна? Ты ли это?
Старуха осторожно гладила золотые волосы.
– Девочка, – отвечала она, – девочка моя.
Из глаз Марии брызнули слезы, и Эфросин вмешалась:
– Нам всем нужно успокоиться.
Однако слова гречанки не возымели действия, и Мария как заведенная повторяла: Сусанна, Сусанна.
Эфросин повысила голос:
– Мария, Сусанна уже не молода. Она может себя плохо почувствовать от таких переживаний.
Это помогло. Мария умолкла, но так и осталась на коленях, держа старуху за руки.
– Ты все так же ловко орудуешь иглой? – спросила Мария.
– С годами многое уходит, – услышала она в ответ.
Несмотря на ранний час, Эфросин принесла вино. Она вскрыла кувшин и посоветовала всем выпить и успокоиться. Сусанна отпила вина, и к ней вновь вернулся румянец. Мария уже после одного глотка почувствовала опьянение.
– Куда ты отправилась?
В голосе Сусанны не было и тени упрека, но Мария знала, что этот вопрос требовал ответа.
– Я помешалась, – просто ответила она.
Заметив удивление на лицах женщин, Мария поняла, что неверно подобрала слова.
– У меня была душевная болезнь, – поправилась она.
Эти слова заставили обеих женщин вздрогнуть. «Кажется, я никогда не рассказывала Эфросин об этом», – подумала Мария.
Она начала свой рассказ с Голгофы и расщепления собственного существа во время тяжкого ожидания у подножия креста. Одна ее часть была пуста, в ней не было мыслей и чувств, в то время как другая, обычная, полнилась невыносимой, смертной мукой.
– Только на третий день, встретив Иисуса у гроба, я вновь обрела целостность. Ты помнишь, как мы с Саломеей принесли весть в дом человека с кувшином? Вы все сидели там, даже мужчины, осмелившиеся спуститься с гор. Немного позже у меня еще было видение, и тогда он сказал: «Не пишите законов…» А потом была ссора с Петром, и разрыв, когда он прогнал меня. Нас… Тогда меня вновь настигло безумие, и в каком-то смысле оно спасло меня. Я убежала в пустоту. Мною владела лишь одна мысль: я должна была встретиться с Иисусом в Галилее. Мысль была глупая, но в пустоте, кроме нее, не было ничего. Я не помню, как вышла из города, не помню и долгого пути обратно. Вы должны понять, у меня не осталось воспоминаний. Вы и все, что было со мной, и Эфросин, и Леонидас – все исчезло.
Мария рассказала, как попрошайничала, спала под открытым небом или в коровниках, рассказала, как посыпала волосы пеплом, рассказала о своих ранах, о том, как запустила себя.
– Я долго блуждала, прежде чем Леонидас обнаружил меня спящей на берегу Галилейского моря. Он отмыл меня, нанял лекаря и отвез к морю. Он говорил, говорил со мной, пытаясь оживить мое сознание. Я медленно поправлялась и постепенно привыкала к роли жены шелкоторговца.
Мария умолкла, стараясь сформулировать свои мысли короче:
– А потом годами я сидела в нашем доме в Антиохии, читая книги, упражняла свой разум и наполняла голову знаниями. Прошло много времени, прежде чем я решилась вспомнить, и даже тогда мне приходилось быть осторожной. Сусанна, мной владел такой чудовищный страх!
– Страх перед безумием? – переспросила Эфросин.
– Да. Ужасно потерять рассудок.
Они долго сидели молча, глядя на море и сад.
Тишину разорвал уверенный голос Сусанны:
– Мы целыми днями искали тебя по всему Иерусалиму, я и другие женщины. Исходили все переулки и расспрашивали людей, когда набирались смелости. Наконец, мы оказались в роще на Оливковой горе и сказали себе, что ты мертва, что ты последовала за любимым человеком. Со временем мы все возвратились в родные места, но поддерживали связь и раз в год собирались у кого-нибудь дома, вспоминая учение и деяния Иисуса. А Лидия все записывала.
