умер. Мой умерший ребёночек пришёл, я должна идти. Смотри, вот же он там. В колодезном журавле. Я только посмотрю, отпустите меня, пожалуйста.
Произошло это вскоре после того, как у неё случился выкидыш. Она пыталась подняться, говоря это, и вырывалась из рук Кэндзо, который силился удержать её…
Припадки жены были для Кэндзо великим беспокойством. Однако в большинстве случаев над ним витала ещё более великая облачная пелена любви и сострадания. Вместо тревоги он испытывал жалость. Он склонял голову перед слабым и жалким созданием и, насколько это было возможно, угождал ей. И супруга выглядела довольной.
И потому, пока не возникало подозрений, что припадки умышленны, и пока его досада не становилась столь сильной, чтобы махнуть на всё рукой, и, наконец, пока частота припадков не начинала препятствовать естественному сочувствию и не усиливалось недовольство в духе «зачем ты так мучаешь меня?» – до тех пор болезнь жены была необходима Кэндзо как средство примирения их обоих.
К несчастью, между его тестем и им самим не существовало такого драгоценного смягчающего средства. И потому отчуждение между ними, возникшее из-за вмешательства родного дома жены, даже после того, как супружеские отношения постоянно восстанавливались, никак не удавалось загладить. Это было странным явлением. Но тем не менее это был несомненный факт.
LXXIX
Кэндзо, ненавидевший всё нелогичное, в душе сильно из-за этого переживал. Однако никакого особого решения не находил. Его натура была одновременно и прямолинейной, и упрямой, но при этом весьма пассивной.
«У меня нет таких обязанностей».
Спросив себя и получив ответ, он верил, что подобный вывод был фундаментальным. Он решил вечно жить в неудовольствии. Он даже не ожидал, что течение событий само принесёт решение.
К несчастью, и жена в этом отношении оставалась совершенно пассивной. Она была женщиной, действовавшей лишь тогда, когда происходило какое-то событие. Иногда она могла быть более активной, чем мужчины, если её просили. Однако это было лишь когда она сталкивалась с чем-то ясным и осязаемым. Но в её видении супружеских отношений такой вещи нигде не существовало. Между её отцом и Кэндзо она не замечала явного разрыва. Супруга, считавшая событием лишь крупные конкретные перемены, игнорировала всё остальное. Она считала душевные волнения, возникавшие между ней, её отцом и мужем, чем-то, к чему нельзя прикоснуться.
– Но ведь ничего же нет, правда?
Сознавая в глубине души эти колебания, она была вынуждена отвечать так. Даже если этот ответ, казавшийся ей самым правильным, порою ударял по слуху Кэндзо отзвуком лжи, она ни за что не уступала. В конце концов, чувство безразличия, мол, будь что будет, ещё больше закалило и без того пассивную её натуру, сделав её твёрдой как камень.
Таким образом, отношения супругов совпали в худшем. Это совпадение, которое можно было бы расценить как стремление увековечить взаимный разлад, проистекало из их упрямых характеров. Это был скорее не случайный, а неизбежный результат. Глядя друг на друга, они судили о собственной судьбе по выражению лица партнёра.
После того как тесть Кэндзо получил из его рук добытые деньги и ушёл, супруги, не придав этому особого значения, заговорили, напротив, о постороннем.
– Акушерка не говорит, когда примерно роды?
– Что значит когда? Точного сказать не могу, но уже скоро
– Всё готово?
– Да, лежит в шкафу в задней комнате.
Кэндзо не знал, что там лежало. Жена тяжело вздохнула.
– В общем, так тяжело, что невмоготу. Хоть бы поскорее родила.
– Ты же говорила, что на сей раз, может, умрёшь.
– Да, мне всё равно, умру или что, лишь бы поскорее родить.
– Как же тебя жаль.
– Ладно, если умру, то по вашей вине.
Кэндзо вспомнил сцену, когда жена рожала старшую дочь в далёкой деревне. Когда он, с беспокойным и горьким выражением лица, вошёл в родильную комнату по просьбе акушерки, супруга вдруг с ужасающей, до костей проникающей силой вцепилась в его руку. И застонала, словно её пытали. Он сам, как будто, почувствовал физическую боль жены. Ему даже показалось, что он преступник.
– Рожать, наверное, больно, но и смотреть на это тяжело.
– Тогда сходите куда-нибудь погулять.
– Разве можно рожать одной?
Жена ничего не ответила. Совсем не упоминала о том, как рожала вторую дочь в отсутствие мужа, уехавшего за границу. И Кэндзо не пытался расспрашивать. По натуре своей мнительный, он был не из тех мужчин, что могут, оставив стоны жены без внимания, бродить без дела по улицам.
Когда акушерка снова пришла, он спросил:
– В течение недели?
– Нет, возможно позже.
И Кэндзо, и жена думали так же.
LXXX
Предположения акушерки оказались ошибочными, и у жены начались схватки раньше. Она издала мучительный звук, прервав сон мужа, спавшего рядом.
– С некоторых пор живот вдруг начал болеть…
– Уже рожаешь?
Кэндзо не понимал, насколько сильно болел живот у жены. Высунув лишь лицо из-под одеяла в холодную ночь, он украдкой посмотрел на состояние жены.
– Помассировать тебе?
Ему, неохотно поднимавшемуся, хотелось по возможности обойтись словами. Он имел опыт, связанный с родами, всего один раз. И тот в основном забыл. Но ему помнилось, что когда рождалась старшая дочь, подобная боль накатывала и отступала много раз, словно приливы и отливы.
– Должно быть, дети не рождаются так сразу. Наверное, поболит и перестанет.
– Не знаю, но становится только больнее.
Поведение жены явно подтверждало её слова. Не в силах лежать спокойно на одеяле, она убрала подушку, поворачивалась то направо, то налево. Кэндзо, будучи мужчиной, не знал, что делать.
– Позвать акушерку?
– Да, поскорее.
Хотя у акушерки по роду занятий был телефон, в его доме не могло быть такой удобной вещи. Каждый раз, когда возникала срочная необходимость, он обычно бежал к знакомому врачу поблизости.
До рассвета в тёмную ночь ранней зимы оставалось ещё немало времени. Он понимал, что стучаться в ворота к этому человеку и будить служанку – значит беспокоить их. Однако у него не было смелости спокойно ждать до рассвета. Открыв дверь спальни, пройдя через смежную комнату и гостиную до входа в комнату служанки, он тут же послал одну из прислуг в тёмную ночь, всячески торопя.
Когда он вернулся к изголовью жены, её боль всё усиливалась. Его нервы напряглись до того, что ему приходилось ежеминутно прислушиваться, не остановится ли у ворот повозка.
Акушерка не спешила появляться. Непрерывные стоны жены тревожно нарушали покой ночной комнаты. Меньше чем через пять минут она объявила мужу: «Уже рожаю». И тогда, словно высвобождая всё, что она до сих пор сдерживала и терпела, разом вскрикнула и родила ребёнка.
– Держись.
Тут же встав и подойдя к ногам жены, Кэндзо не знал, что делать. В это время керосиновая лампа отбрасывала в полутёмную комнату мёртвенно-тихий свет сквозь длинный стеклянный колпак. Там, куда упал взгляд Кэндзо, всё было окутано смутной тенью, в которой даже полосатый узор одеяла не проступал отчётливо.
Он растерялся. Но ему было не по себе переносить лампу и освещать то место, ибо возникало чувство, будто он насильно заставляет себя увидеть то, что мужчине видеть не подобает. Он вынужден был шарить в темноте. Его правая рука тут же коснулась с странным ощущением чего-то, чего он никогда прежде не испытывал. Нечто это было упругим, словно желе. И было оно не более чем бесформенным сгустком чего-то с неясными очертаниями. Он слегка провёл кончиками пальцев по этому сгустку, от которого по всему его телу распространилось неприятное чувство. Сгусток не двигался и не плакал. Лишь при каждом прикосновении казалось, что упругое, желеобразное вещество осыпается. Он подумал, что если надавить или взять посильнее, всё наверняка рассыплется. Ему стало страшно, и он быстро отдёрнул руку.
«Но если оставить всё как есть, он
