Родольф весьма ловко скрыл свою радость: очевидно, Мэрф расшифровал написанную чуть ли не иероглифами записку. Грамотей, убедившись, что за извозчиком никто не следует, решил последовать примеру Сычихи, которая дремала или, скорее всего, притворялась, что дремлет.
— Извините меня, молодой человек, но движение кареты всегда оказывает на меня какое-то странное действие: усыпляет, как ребенка, — сказал он Родольфу.
Под предлогом своего мнимого сна разбойник хотел понаблюдать, не выдаст ли их спутник своего волнения. Родольф разгадал эту хитрость.
— Я рано встал сегодня утром; мне хочется спать... я тоже попробую уснуть, — ответил он и закрыл глаза.
Вскоре громкое дыхание Грамотея и Сычихи, которые храпели в унисон, настолько обмануло Родольфа, что он чуть приподнял веки.
Но, несмотря на свой храп, Грамотей и Сычиха держали глаза открытыми и обменивались какими-то тайными знаками с помощью пальцев, как-то странно переплетенных на их ладонях. Этот символический язык мигом прекратился. Обнаружив по какому-то еле заметному признаку, что Родольф не спит, разбойник воскликнул со смехом:
— Ха, ха, приятель... Вы, значит, испытываете своих друзей?
— Это не должно вас удивлять, вы сами храпите с открытыми глазами.
— Мое дело особое, молодой человек, я лунатик...
Извозчик остановился на площади Мадлен. Дождь временно перестал, но гонимые ветром облака были так черны и так низко нависли над землей, что почти совсем стемнело. Родольф, Сычиха и Грамотей направились в Кур-ла-Рен.
— Молодой человек, мне пришла в голову одна мысль... и мысль недурная, — сказал разбойник.
— Какая?
— Убедиться, соответствует ли действительности все, что вы сказали о расположении комнат в доме на аллее Вдов.
— Вы хотите немедленно отправиться туда под каким-нибудь предлогом? Но это может вызвать подозрения.
— Я не так простодушен, как вы думаете... молодой человек... но у меня есть жена по прозвищу Хитруша.
Сычиха вскинула голову.
— Взгляните на нее, молодой человек! Она точно боевой конь, услышавший сигнал горниста.
— Вы хотите послать ее на разведку?
— Вот именно.
— Дом номер семнадцать, аллея Вдов, правильно, муженек? — вскричала Сычиха, горя нетерпением. — Будь спокоен, у меня только один глаз, но видит он хорошо.
— Взгляните, взгляните на нее, молодой человек, ей не терпится побывать там.
— Если она ловко возьмется за дело, я скажу, что ваша мысль недурна.
— Оставь у себя зонтик, чертушка... Через полчаса я вернусь, и ты увидишь, на что я способна, — воскликнула Сычиха.
— Минутку, Хитруша, мы зайдем сперва в «Кровоточащее сердце», это в двух шагах отсюда. Если Хромуля там, ты возьмешь его с собой; он останется сторожить у двери дома, пока будешь внутри.
— Ты прав: он хитер как лиса, этот мальчишка: ему еще нет и десяти лет, а между тем он давеча...
По знаку Грамотея Сычиха прикусила язык.
— «Кровоточащее сердце», что за странное название для кабака? — спросил Родольф.
— Если название вам не по вкусу, пожалуйтесь кабатчику.
— А как его зовут?
— Кабатчика «Кровоточащего сердца»?
— Да.
— Не все ли вам равно? Ведь он-то не спрашивает имена своих посетителей.
— И все же?
— Зовите его, как вам будет угодно: Пьер, Тома, Кристоф, Барнабе, он откликается на все имена... Вот мы и пришли... И вовремя, так как вот-вот снова польет... Как шумит река, точно водопад! Увидите: еще два дня таких дождей, и вода поднимется выше арок моста.
— Вы говорите, что мы пришли... Где же, к черту, кабак? Я не вижу здесь ни одного дома!
— Конечно, потому что вы смотрите вокруг себя.
— А куда же мне смотреть, по-вашему?
— Себе под ноги.
— Под ноги?
— Да.
— Куда именно?
— Вот сюда... сюда... Видите крышу? Только не вздумайте ступить на нее.
Родольф и в самом деле не заметил одного из тех подземных кабаков, которые встречались еще несколько лет тому назад в разных местах Елисейских полей и, в частности, около Кур-ла-Рен.
Лестница, вырытая во влажной жирной земле, вела к некоему подобию обширного рва, к одной из отвесных граней которого прилепилась низкая грязная лачуга с потрескавшимися стенами; ее черепичная, замшелая крыша едва доходила до поверхности земли, где стоял Родольф; два-три сарая из трухлявых досок — погреб, сарай и крольчатник — дополняли этот вертеп.
Узенькая дорожка, шедшая по дну рва, вела от лестницы к двери дома; остальная территория была занята увитой зеленью беседкой с двумя рядами грубых, врытых в землю столов. От ветра заунывно скрипела видавшая виды жестяная вывеска; сквозь покрывавшую ее ржавчину можно было различить красное сердце, пронзенное стрелой. Вывеска покачивалась на стояке, прибитом над дверью этой пещеры, подлинного человеческого логова.
Густой, влажный туман присоединился к дождю... близилась ночь.
— Что вы скажете об этом отеле... молодой человек? — спросил Грамотей.
— Благодаря дождю, который льет уже две недели... здесь, верно, образовался пруд и можно заняться рыбной ловлей... Ну же, проходите.
— Минутку... надо узнать, здесь ли хозяин... Внимание.
И разбойник, с силой проводя языком по небу, издал странный крик, некое подобие гортанной барабанной дроби, гулкой и продолжительной, которую можно было бы изобразить следующим образом:
— Прррр!
Такой же крик донесся из глубины лачуги.
— Он дома, — сказал Грамотей. — Извините, молодой человек... Почет дамам, пропустим вперед Сычиху... Я следую за вами... Будьте осторожны... Здесь скользко...
Глава XVII.
«КРОВОТОЧАЩЕЕ СЕРДЦЕ»
Ответив на условный крик Грамотея, хозяин «Кровоточащего сердца» любезно вышел на порог своего заведения. Этот человек, которого Родольф напрасно разыскивал в Сите и об имени или, точнее, о прозвище которого еще не догадывался, был не кто иной, как Краснорукий. Кабатчику, тонкому, тщедушному, немощному человеку, можно было дать лет пятьдесят. В его физиономии было что-то кунье, крысиное; острый нос, скошенный подбородок, обтянутые кожей скулы, маленькие черные глазки, живые и пронзительные, придавали его лицу неподражаемое выражение хитрости, проницательности и ума. Старый белокурый или, точнее, желтый, как и желтушный цвет его лица, парик, надетый на макушку, оставлял открытыми седеющие сзади волосы. На кабатчике была куртка и длинный черноватый фартук: обычно такие фартуки носят приказчики виноторговцев.
Едва трое пришедших спустились с лестницы, как мальчик лет десяти, самое большее, рахитичный, хромой и кривобокий, подошел к Краснорукому, на которого был до того похож, что никто не усомнился бы, что он сын кабатчика.
У ребенка был отцовский проницательный и коварный взгляд, а лоб наполовину скрыт копной желтоватых волос, прямых, жестких, как конский волос. Коричневые штаны и серая блуза, стянутая кожаным ремнем, — такова была одежда Хромули, прозванного так из-за своего увечья; он стоял рядом с отцом на здоровой ноге, словно цапля на краю болота.
