Читаем без скачивания Пастырь добрый - Попова Александровна

На обращенные к нему слова тот отреагировал не сразу, вздрогнув, когда просьба была повторена почти в полный голос, в ранней утренней тишине прозвучавший резко и пронзительно. На то, как работает эксперт Конгрегации, Курт смотреть не стал, хотя ему никогда еще не доводилось видеть ничего подобного — сегодня любопытство отступило, уступив место иным чувствам. Сегодня главным было — не сорваться, получив после, казалось бы, обнадеживающих новостей и событий этой ночи столь ощутимый пинок; сейчас он едва сдерживал в себе слова, которым не место было подле Господнего храма, подле усопшего, да и попросту при людях.

На сей раз осмотр места прошел скоро, и тело, накрытое мешковиной, увезли в Друденхаус быстро и даже спешно, дабы оное не попалось на глаза кому-либо из ранних прихожан или священства; дознаватели брели следом понуро и мрачно, не обсуждая вслух мысль, засевшую в мозгу каждого из них. Остатки платья на теле убитой позволяли судить о статусе ее родителей, столь же низком, как и положение семьи девочки, перехваченной у неведомых убийц этой ночью; и если прежние жертвы были опознаны тотчас, то теперь надежда отыскать среди своих кого-то, способного определить личность покойной, была крайне мала, чтоб не сказать — невероятна. А это означало, что придется искать ее родных (что невозможно сделать, не привлекая внимания почти всего города) либо же просто ждать, кто из горожан поднимет шум, ища свое пропавшее чадо (а шум в свете происходящего в Кельне будет немалый), и оба варианта лишат служителей Друденхауса возможности переговорить с родителями по-тихому, убедив не будоражить народ напрасными истериками и, не приведи Господь, нехорошими высказываниями.

Томас Штойперт в Друденхаус не возвратился; от собора он, все так же ни слова не говоря, ни с кем не попрощавшись и ничего никому не объяснив, двинулся по улице прочь, переставляя ноги медлительно, почти опасливо и вдумчиво.

В рабочую комнату майстера обер-инквизитора для отчета о произошедшем направился только Ланц; прочие, не сговариваясь, миновали коридорный поворот, даже не повернув в его сторону головы. Сейчас, пояснил Курт на вопросительный взгляд помощника, любая беседа с начальством бессмысленна и лишь будет очередным топтанием в луже грязи, в которую Друденхаус вмазался теперь уже по колено — никто из них не в состоянии сказать ничего нового и дельного, и Керн, понимая это, на сей раз будет свирепствовать и бесноваться, срывая на подчиненных злость на неведомых убийц, на весь мир, на себя самого и собственную беспомощность; и лучшее, что пока остается, это дождаться окончания работы прибывшего столь своевременно эксперта.

О сне не шло и речи — невзирая на бессонные сутки и омерзительный гул в голове, при мысли о постели Курт раздраженно морщился, понимая, что вместо здорового сна обретет только лишнюю головную боль, полумертвое забытье и вязкие, гнетущие видения, ибо попытки увидеть, понять хоть что-то не прекратятся и тогда, как это неизменно бывало прежде.

Вечер, проведенный в «Кревинкеле», и ночь без сна, однако, изрядно утомили, и организм требовал явить к себе хотя бы какое-нибудь внимание вроде, к примеру, хорошего завтрака. Мысль отправиться в снимаемую им комнату Курт отринул, невзирая на сердечность и заботливость своих хозяек — или, напротив, именно поэтому: матушка Хольц, подавая снедь, явно будет капать в нее слезами и причитать над нелегкой долей «бедного мальчика» и зверствами «этих безбожников», а ее племянница — коситься исподлобья и тяжко воздыхать (в чем, однако ж, сам и повинен). Посещение какого-либо из трактиров Кельна также выглядело весьма сомнительным в исполнении: горожане станут осаждать майстера инквизитора расспросами, а если и нет, если и не будет ничего произнесено гласно — так или иначе он будет ощущать направленные в спину взгляды, полные ожидания, нетерпения, кое-где даже злости и раздражения. Единственным приемлемым вариантом оставался маленький трактирчик неподалеку от университета; студенты, невзирая на всю уже упомянутую сегодня вольность в помыслах и общении, все же были окружением более безопасным и менее действующим на нервы. Этих хоть можно будет открыто послать, если вдруг внимание к персоне и делам господина следователя станет излишне настырным. Ну, а кроме того, в сравнении с прочими заведениями Кельна, хозяин «Веселой Кошки» непостижимым образом исхитрялся совмещать пристойное качество еды и питья с весьма сносными ценами, что для Курта было фактом немаловажным — затраты на поддержание жизнеспособности его подопечного, набавляемые к обычному его жалованью, вычислялись, ad imperatum[51], исходя из расценок, принятых для заключенных, а аппетиты у Бруно были как у самого натурального вольного горожанина со здоровым организмом. В последний раз, отсылая в академию очередной из многочисленных своих прошений о даровании помощнику вполне заслуженной, по его мнению, долгожданной свободы, господин следователь, завершая составленный строго и четко текст, не преминул заметить словами простыми и отчасти бесцеремонными, что искусство создавать монеты из сухих листьев — запретно и противозаконно, караемо служителями Конгрегации, а оттого ему, инквизитору второго ранга, отнюдь не свойственно, и, коли уж вышестоящие никак не желают избавить его от приписанного к нему намертво захребетника, стоит озаботиться хотя б тем, чтобы упомянутое искусство майстеру инквизитору не пришлось постичь, не имея иного выхода…

В последние пару месяцев, правда, ситуация исправилась — по завершении прошлого расследования Курт обрел немалый praemium за осуществленное сверх меры искусно дознание (во многом благодаря запросам Вальтера Керна, надо отдать ему должное), да и сам помощник (по запросу теперь уже следователя Гессе) был одарен платой за исполняемую в течение тридцати одного дня работу агента Конгрегации, а также переведен на более приемлемое обеспечение, равное затратам на среднего курсанта академии. Однако даже у таких денежных средств имелась нехорошая tendentia со временем иссякать, и теперь, усаживаясь за стол студенческого трактирчика и здороваясь с хозяином, Курт мысленно вздыхал, раздумывая над финансовым резоном строгих постов.

— Шницель, — тем не менее, сообщил он в ответ на вопросительный взгляд из-за стойки и увидел, как Бруно, присевший напротив, чуть заметно покривился, точно от внезапной зубной боли.

— Постного чего-нибудь, — попросил подопечный непреклонно.

— А в монахи когда пострижешься? — уточнил кто-то из-за стола в углу и чуть привстал, неопределенно махнув рукой им обоим: — Здравствовать желаем… Давненько вас что-то видно тут не было, майстер инквизитор; зазнались?

— Я тут каждую неделю, — возразил Курт снисходительно. — Если б ты изредка просыпался и вынимал физиономию из тарелки, ты б меня видел. Я верно слышал, что тебя намереваются отчислить с факультета?

— Ага, Хоффмайер настучал? — с напускной обидой отозвался студент. — Ничего подобного. Держусь мертвой хваткой.

— Мертвецкой, если точнее, — хмыкнул кто-то у стены.

— Отвали.

— Беспробудной, я б сказал…

Меж двух столов тут же завязались прения, и на вошедших внимание обращать, наконец, перестали.

Свою порцию, принесенную довольно споро, Курт наполовину изничтожил уже за минуту, не заметив даже, как; мысли были далеко отсюда, блуждая меж пустырем у городской стены, свалкой и Кельнским собором. Подопечный ковырялся в тарелке вяло, перекатывая с края на край кусок тушеной морковки и косясь в его сторону с невнятной тенью во взгляде; когда взгляд этот начал уже осязаемо прожигать макушку, Курт, не выдержав, отложил вилку и воззрился на помощника вопрошающе и почти раздраженно.

— Что, в самом деле, с тобой такое? — спросил он, понизив голос, дабы соседние столы не услышали того, что их не касалось. — Сперва я думал, тебе претит сидеть на моей шее. После я полагал, когда средства у тебя появились свои, что ты экономишь. Однако же, это ни в какие рамки; даже задарма, когда у нашей хозяйки благое настроение, в тебя, кроме этой вареной гадости, ничего не запихнешь. Бруно, ты впрямь в монахи нацелился или страждешь желудком?

— Довольно для инквизитора странно отчитывать мирянина за склонность к постным блюдам, — усмехнулся помощник и, повстречав его взгляд, посерьезнел. — «Что со мной такое»… Что с тобой такое? Как ты можешь это есть?

Курт переместил взгляд на недоеденный шницель, источающий острый аромат, и непонимающе передернул плечами:

— Не возводи поклеп; готовят тут отменно.

— Это мясо, — еще тише, чем прежде, возразил Бруно. — Жареное мясо. Неужто тебе кусок в горло лезет?

— Господи… — тоскливо проронил Курт, внезапно осознав, в чем дело. — Вот оно что…