осторожно относятся к городской застройке. С холмов открываются захватывающие виды на Волгу и ее берега, прославленные полотнами великого мастера русского лирического пейзажа Исаака Левитана.
Заглянул в дом-музей Левитана. Левитан снимал второй этаж дома купца Солодовникова, где, по-видимому, чувствовал себя неплохо: для художника чем выше от земли и чем шире открывающийся обзор из окон, тем лучше. Эти художники с их тягой к мансардам и чердакам. Мольберт, палитра с кляксами потемневшей бурой краски. Ягдташ, шаль. Все эти предметы подлинные. Низкий дощатый потолок. С борта проходящего парохода Левитан случайно увидел на берегу старую деревянную церквушку и ради нее сделал остановку в Плесе, а потом задержался здесь до самых заморозков. В Плесе были написаны картины «Вечер на Волге», «Вечер. Золотой Плес», «Свежий ветер». В Плесе была задумана знаменитейшая картина «Над вечным покоем». Писалась она уже спустя несколько лет в Тверской губернии. Пейзаж в ней творчески преображен, но часовенка с покосившимся крестом и мерцающим огоньком в окне списана с той самой плесской церквушки, так взволновавшей Левитана своей поэтичностью, — зримый образ глухой и далекой старины.
Церквушка была сооружена в XVI веке и имела большую историческую ценность как образец деревянного зодчества. В 1903 году гонявшие голубей местные мальчишки случайно подожгли ее, и церковь сгорела. Ныне на этом месте, на горке, получившей название Левитановской, стоит другая часовня — двойник сгоревшей, воссозданная уже в наши дни по фотографиям и знаменитой картине.
Прогуливаясь по берегу Волги по дороге на Порошино, я вышел на палаточный городок. Увидел полтора десятка цветных, нарядных, хорошо обжитых палаток с прилегающим к ним хозяйством: окопанные кострища, рукомойники, натянутые веревки для сушки белья. Похоже было, что обитатели городка обосновались надолго. Москвичка Елена Липкина мне поведала, что это лагерь археологов и их добровольных помощников из числа москвичей, приезжающих каждое лето с семьями в Плес на раскопки, людей самых разных профессий и возрастов. Елена рассказала о сенсационной находке этого сезона — глубоко в культурном слое, пересыпанном слоем пепла, был найден сундук с большим количеством серебряных копеек времен Ивана Грозного. По версии археологов, в сундуке находилась казна отряда стрельцов, охранявших Плес. Свежеотчеканенные монеты, скорей всего, были доставлены из Москвы для выплат служилым людям. В ходе набега кочевников и сражения с ними возник пожар. Окованный сундук с казной провалился в подпол загоревшегося дома и, заваленный бревнами, пролежал там до наших дней. Интересно, что среди новых, вышедших из-под чекана серебряных копеек обнаружили несколько монет фальшивых. Кто-то в Москве перед отправкой казенного жалованья в далекий Плес заменил часть монет поддельными. Выражаясь современным языком, взял свой «откат» с посылаемой в провинцию суммы платежа — или процент. Работа на раскопе приостановлена, ждут приезда телевизионщиков из Москвы, призванных запечатлеть находку для программы всероссийских новостей.
Каждая такая находка очень оживляет жизнь обитателей лагеря, для которых копание в земле в поисках предметов старины стало страстью. Это действительно настоящая страсть: всю зиму люди в Москве живут ожиданием нового полевого сезона, с первым летним теплом собираются компаниями и едут в Плес — кто на месяц, кто на все лето. С утра работают на раскопе, днем купаются в Волге, ходят в лес по грибы да ягоды, приятно проводят время в общении с такими же увлеченными людьми.
До самых сумерек я бродил по Плесу, неутомимо меряя ногами его улицы, ведомый жаждой все новых впечатлений — таково уж свойство этого места, к которому привязываешься с первого дня и первого взгляда. По мосту перешел Шелковку и побывал на другом берегу, застроенном частными домами. Бродил, жалея, что не хватает фотопленки и не хватает света, да и одного дня, которым я был ограничен, не хватает, чтоб познакомиться с городком получше. Мои мысли и чувства априори не выходили за рамки первого впечатления, и все-таки, оказавшись на карабкающейся в гору улице Островского с громоздящимися на ней невыразимо уютными домишками, я вдруг в какой-то момент ясно увидел себя на улицах Плеса — живущего здесь и месяц, и два. Есть города, куда хочется возвращаться снова, и Плес, безусловно, одно из таких мест. Я понимал: городок небогат, да попросту беден, живет за счет туристов и отдыхающих, целиком дотационный бюджет города хромает, из года в год по нему идут недоплаты, коммунальное хозяйство в развале, властям не хватает средств на самые неотложные нужды, серьезной проблемой является занятость населяющих его жителей. И все-таки, все-таки, думал я, когда-нибудь все это изменится. Не теряя своего исторического своеобразия, городок расцветет. Для этого у него все есть.
Уже глубоким вечером вернулся на «спасалку», где меня ожидал новый дежурный по имени Саша. Сдержанный, молчаливый плесянин с кудрявой, что совсем уж редкость по нашим временам, головой. Кудрявых почему-то с каждым годом все меньше. «Хорошие у вас в классе ребята — но мало среди них кудрявых. Да просто нет ни одного!» — сказала однажды моя мама, любившая когда-то кудрявого волгаря. Веселого соседа. Умевшего мастерски играть на гармони. Ходившего по селу в пиджаке внакидку — такая тогда была мода. Кудрявый плесянин Саша накрыл стол, поделившись со мной нехитрой снедью, которую ему завернула в узелок его мама.
Я любил эти дебаркадерные вечера и ночлеги, когда лодка пристроена и не надо думать о палатке, разведении огня. Ты чувствуешь себя гостем, вкусный ужин, которым тебя попотчевали хозяева, позади, в желудке, как в стиральном барабане, крутится очередная порция съестного, заряжая мышцы энергией на завтрашний день, ноги гудят от ходьбы, спальник на шконке развернут и ждет хозяина. Можно набить трубку, выйти на палубу и сесть на кнехт в виду своей лодки, тихо покачивающейся у борта на невидимой волне, затянувшись дымком датской смеси из голландских и вирджинских табаков, посмотреть на великую русскую реку, неостановимо несущую свои воды в темноте, на едва различимые берега, огни на берегу, спокойно подумать о завтрашнем дне, о ветре и волне, закупке провианта. С берега доносится музыка, чей-то говор, смех, звуки пьяной перебранки, сменяющейся пением, нестройным, нелепым, но все равно прекрасным, потому что всегда лучше, когда поют, чем когда дерутся. Можно еще посидеть на палубе, а можно вернуться в кубрик и вступить с дежурным шкипером в неспешную беседу о городе, его жителях и местных нравах, об утопленниках прошлого сезона и нынешнего (ведь это — «спасалка»!), об Евангелии, которое Саша листает на ночь перед тем, как отойти ко сну, о самом Саше и его планах на-после-армии, его жизни, пока так
