– Последнее слово за вами, сир.
Инстрельд V Лоран, король Ронстрада, посмотрел в глаза своего друга и, увидев там немое согласие с грядущей судьбой, сказал:
– Поддерживаю.
– Итак, Высокий Орденский Трибунал от седьмого сентября шестьсот пятьдесят второго года от основания Гортена объявляется закрытым. Сэр Ильдиар де Нот, с вас снимаются все обвинения, и вы будете тотчас же освобождены из-под стражи. Вам также вернут ваш меч. В течение суток вы должны покинуть Гортен. В течение седмицы – пределы Ронстрада. – Было видно, что Рамон де Трибор многое бы отдал, чтобы сказать совершенно иные слова.
* * *
– Вас ожидают, – отчеканил великан-гвардеец и пропустил гостя из пустынных краев во дворец.
Ступившим под своды древнего Асхиитара оказался высокий широкоплечий человек, облаченный в одежды необычного кроя: длиннополый алый халат, расшитый золотой нитью, и широкие белые штаны, заправленные в сапожки с подкрученными кверху острыми носами. У него была очень смуглая кожа и резко контрастирующие с ней короткие белые, словно полированная кость, волосы – отличительный признак Людей-из-Песков, как их прозывают ронстрадцы.
Двое стражников вели восточного купца на второй этаж. Глядя им в спину, Пустынник презрительно думал о том, что эти невежественные ишаки и неповоротливые северные свиньи, обыскивая его, даже не удосужились найти все спрятанное им оружие, прежде чем впустить во дворец, место, где обитает их король. В Ан-Харе их бы за подобную оплошность уже сварили заживо в котле с маслом, а в Эгине – швырнули к тиграм! Но кто он такой, чтобы поучать местных? Как говорит восточная поговорка: «Пусть на своей шее ощущают последствия ошибок, а потом сожалеют, ведь только обезглавленный труп всех умнее».
Гость шагал легко и в то же время настороженно, словно кошка, наступая на пышный алый ковер кончиками обуви, будто проверяя его на прочность. От его цепкого, как коготь, взгляда ничего не ускользало. Коридор был ярко освещен масляными лампами, камень стен закрывали гобелены. Большинство полотен изо всех сил стремились поразить воображение гостя сценами из легендарных Войн Титанов и другими знаменательными событиями, связанными с божественным вмешательством в обыденную жизнь простых смертных – впрочем, тщетно, – Пустынник не чтил чужих богов и не испытывал к этим напыщенным и горделивым образам ничего, кроме презрения. Кое-где высились тонко отделанные старинные доспехи, а к полу водопадами стекали алые портьеры с золотыми шнурами. Гость не мог не скривиться – все это показное богатство и вычурная роскошь ни в какое сравнение не шли с истинным великолепием дворца султана Ан-Хара. От холода здешних стен не спасли бы и тысячи гобеленов, а от озноба в ногах – даже самые толстые ковры. Эти жалкие гравюры и барельефы ни за что не могли спорить с тончайшими арабесками и резным мрамором, здешние златотканые алые дорожки скорее походили на кошму из верблюжьей шерсти, а чадящие, как ноздри ифрита, масляные лампы уж точно должны были стыдливо расплавиться, узри они все великолепие и блеск гравированных письменами айверидиш[3] лампад. А бесподобные сады у дворца султана, где растут сотни прекрасных сортов самого чарующего на всем свете цветка – благоухающей гюль, что значит «Бархатная тайна в темноте»! Да неужто этим невежественным и темным людям когда-нибудь суждено понять всю тонкость непередаваемого аромата и величественность красоты? Нет. Они даже называют «гюль» этим грубым и резким словом – «роза», они взяли его символом для своего бога-убийцы: любовь и страсть заместили кровью и смертью...
Стражники остановились подле невысокой двери со знаком Хранна – клинком меча, произрастающим из стебля розы, – и постучали.
Дверь незамедлительно открылась, и на пороге появился высокий мужчина средних лет, облаченный в белоснежную рясу, расшитую золотой вязью узоров. У него было довольно приятное округлое лицо, а глубокие, четко очерченные глаза светились отеческой заботой и пониманием. Пустынника посетило назойливое ощущение, будто с каждой новой секундой этот человек все глубже проникает в его душу, с поразительной легкостью раскрывая все ее сложности и перипетии. Печальная сочувственная улыбка, казалось, даже слегка грела, выдавая в нем невероятное умение принять и простить всю ту злобу, что скопилась в неспокойном человеческом сердце не за один день.
«Именно таким и должен быть истинный Первосвященник», – подумал Сахид Альири Рашид Махар, восточный житель.
– Проходи, сын мой, добро пожаловать, – мягко, точно погладив взъерошенного котенка по шерсти, сказал церковник и отошел, уступая дорогу своему гостю.
После того как Сахид Альири вошел, святой отец благословил стражников, осенив их знаком Хранна – двумя пальцами прочертив в воздухе косой крест, – и закрыл дверь.
Обстановку в комнате Первосвященника нельзя было назвать аскетичной и строгой. Небольшая кровать, обитая белым бархатом, с пологом из тончайшей полупрозрачной ткани, похожей на ту, в которую облачаются султанские танцовщицы в Ан-Харе, отнюдь не располагала к безжалостному самоистязанию плоти, что проповедовали церковники Вечных. Кресла, целиком вырезанные из драгоценной кости огромных животных, были привезены сюда из очень далеких краев, должно быть, из самой Империи Сиены или еще откуда-то. Одно из них и пододвинул своему гостю его преосвященство.
– Присаживайтесь, уважаемый Сахид, вы ведь не будете против, если я осмелюсь называть вас так, а не полным именем? – Отец Мариус поставил на столик красного дерева большую золотую чашу с фруктами.
– Отнюдь, о Овеянный Белым. – Пустынник сел и взял протянутую ему гроздь винограда. – Вы не можете знать моего полного имени, ведь оно сочетает в себе имена всех моих предков, вплоть до самого основателя рода. В моих краях принято называть асаров по первому имени, данному им при рождении, и имени отца, следующему за ним. Сахид – мое имя, Альири – мой отец. Есть и другие, но они не настоящие. Песок на губах злопыхателей, липкий мед на устах льстецов. Прозвища, так вы их называете?
– Да, сын мой, – кивнул отец Мариус. – Если вы не возражаете, я сразу перейду к делу. Я ведь понимаю, что вы очень занятой человек и ваше время, как говорится, – деньги.
«Уловил самую суть», – подумал Сахид Альири.
– Итак, могу я узнать, когда вы возвращаетесь в прекрасный пустынный Ан-Хар?
– Ваш великолепный город принял мой караван с распростертыми объятиями, и товары уже все растаяли, точно зефир на губах. Завтра с рассветом я выступлю в обратный путь, если на то будет благословение ветров.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
