— Ты знаешь, а может все эти беды с твоим пальцем и со всем организмом проистекают из того, что дух невинно избиенного и скорее всего умершего от этого несчастного кота зловеще бродит вокруг тебя и витает над тобой? — спросила она.
— Он был избит вполне справедливо и правильно! Был виновен он полностью! И, вообще, у котов нет души, — возмутился, а потом задумался я. — Или есть? Чёрт его знает…
— Да, уж кто знает, как не чёрт, главный специалист по душам, — рассмеялась Наталья.
— Да, ты права, — в ответ рассмеялся я.
— Выпьем?
— Выпьем. И, так, возвращаясь к теме творчества, — бодро продолжил я. — Как-то Шекспир сказал, что «маленькие люди становятся великими тогда, когда великие люди переводятся».
— Это ты к чему?
— Ну, когда умирают истинные гиганты, то появляется масса всяких живчиков, которые копошатся вокруг, около и внутри них.
— Понятно… — поморщилась Наталья. — Но упустила я смысл, потеряла стезю нашего разговора.
— А смысл заключается в том, что я вроде бы являюсь литератором, писателем, и, якобы, неплохим, ну, как мне кажется. Но всё дело в том, что я пытаюсь писать после Шекспира, Льва Толстого, Достоевского, Кафки, Голсуорси, Стендаля, Пушкина, Свифта, Данте, Петрарки, Сервантеса, Овидия, Уэльса и иже с ними. Глупое и совершенно безнадёжное занятие.
— Не согласна! — возмутилась Наталья.
— Почему?
— О, как ты, однако, смешал в одну огромную кучу всех этих несомненно талантливых и великих людей, — рассмеялась Наташа. — А не задумывался ты о том, что, ну, допустим, Лев наш, Толстой, граф, истинный философ, великий писатель и глубокий мудрец, знал о существовании до него сотен мудрецов и гениев, но рискнул погрузиться в творчество и достиг довольно впечатляющих результатов?
— Да, ты права. Надо рисковать, творить и ничего не опасаться и не бояться, — некоторое время подумав, усмехнулся я.
— Хотя я, честно говоря, Толстого не люблю.
— Почему?
— Тяжёл, затянут, зануден, долог и скучен. Драйва, действия и движения не хватает в его произведениях.
— Интересная точка зрения.
— А что в ней интересного? — усмехнулась Наташа. — Самое обычное и почему-то тщательно скрываемое другими людьми мнение. Я как-то пыталась прочитать «Войну и мир». Заснула на пятнадцатой или двадцатой странице, и более к этой книге не прикасалась.
— Ну, это же при твоём могучем интеллекте самое настоящее достижение! — рассмеялся и восхитился я. — Надо же! Прочитать двадцать страниц!
— Не перебарщивай! Не наглей и не дерзи! — возмутилась Наталья. — Что ты знаешь о моём интеллекте?! И, кстати, о своём?!
— Ну, прости. Действительно я не прав и хохмлю, и хамлю. Но настроение у меня сегодня какое-то странное, туманное и непонятное, — на этот раз я поцеловал Наталью не в лоб, а в её прекрасные уста.
— Так, мне пора идти по делам, — сначала улыбнулась, а потом поморщилась женщина. — Ух, уж эти бесконечные дела! Почему я не миллионерша?! Ненавижу раннее вставание, эти чёртовые пробки, ругань, бесконечное и бессмысленное бегание туда-сюда. Ненавижу постоянное подстраивание и встраивание под кого-то и в кого-то, суету, все эти слащавые улыбки с белоснежными искусственными зубами. Тьфу!
— Ну, зубы-то здесь при чём? — возмутился я. — Красиво, эстетично и гигиенично, однако.
— Всё, я побежала. У меня, кстати, зубы все свои.
— И у меня тоже.
— Вот что нас и объединяет!
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Если советы страсти более смелы, чем советы рассудка, то и силы для исполнения их страсть даёт больше, чем рассудок.
А. Вовенарг.
Я лежал в постели своего давнего, доброго и старинного приятеля-любовника, а он в это время ласкал мой почти вставший член. Я благостно улыбался в предчувствии грядущего оргазма, но всё оттягивал и оттягивал его, потому что то, что осуществлено, уже не может некоторое время иметь достойного продолжения, а значит, и экстаза. А как без экстаза?! Никак! Что такое истинный экстаз? Самый сокровенный, желанный, долгожданный, но в то же время и мимолётный порыв бытия. Вернее, глубочайший и яркий прорыв в нём самом. О, экстаз! Его величество экстаз!
Наконец я кончил в рот напарника, а потом якобы грубо и решительно перевернул приятеля на спину и жадно впился в его член, который был неистов и желанен. Мой друг стонал, метался, дёргался и, наконец, тоже кончил. Я сплюнул его сперму и облегчённо затих рядом с ним. Мы благостно и тихо полежали некоторое время молча в объятиях друг друга, потом нехотя разомкнули эти самые объятия.
— Как ты живёшь? — спросил друг.
— Хреново, — спокойно ответил я.
— Почему?
— Болен… Серьёзно…
— Что?! — заволновался и вскочил друг. — Как? Идиот! Ты сошёл с ума!? Почему я не в курсе?! Почему ты со мной не поделился, почему не рассказал о проблеме?!
— Будь ты к курсе, или не в курсе, конец один. Увы… Осталось мне совсем немного жизни. Месяца три-четыре, ну, пол года, возможно.
— Как так?! Что за бред ты несёшь!? — заметался по комнате приятель. — Боже, ну какой же ты идиот!
— Согласен с твоей точкой зрения. Ну, ничего. Всё закономерно, всё одно и тоже, как и у многих других. Ну, помру я скоро, ну и что? Одним индивидуумом станет меньше на этом свете. Жаль роман не успею дописать. Прости за всё… — горько улыбнулся я.
— Дорогой, почему же всё-таки ты ранее не сообщил мне о своей проблеме? — продолжал метаться по комнате мой приятель.
— Проблема объявилась совсем недавно, случайно и совершенно неожиданно. Проблемы, увы, чаще всего имеют именно такой нрав и характер. На то они и проблемы, — тяжело вздохнул я. — Ох, уж эта магическая непредсказуемость бытия.
— Боже мой!
— Так вот, о проблемах, которые неожиданно появляются в нашей жизни, — весело произнёс я. — Пришла мне на ум одна аналогия. Это, знаешь, как будто живёшь ты в глухой деревне в тайге. Представь… Зима. За окном лёгкая метель или пурга. Горят лучины, лампады или свечи. Мерно рокочет огонь в печи. Тишина вокруг, покой и полная гармония в твоей душе. Лепота! Читаешь ты, ну, допустим, томик Заратурсты, Пришвина, Золя, Голсуорси, Гоголя или Томаса Манна. Вроде бы всё спокойно и благостно. А тут вдруг и совершенно внезапно врывается в твою избушку медведь-шатун и устраивает в ней ужасный кавардак, в результате чего приходит тебе полный каюк. И где они, — эти все Шекспиры, Бердяевы, Бродские, Булгаковы, Мартинесы Хуан де Хуареги, Есенины, Ницше, Ахматовы, Ле-Цзы и всякие там Окуджавы, или Цезари Гай Юлии?! И иные другие интеллектуалы, поэты, писатели и философы!? Властители дум?! Всё кануло в небытие за один миг! Медведю на всех и на всё наплевать и глубоко насрать! Зачем ему нужна какая-то философия. Ему нужен ты, но не как эстет, философ, и выдающийся поэт, возможно, великий писатель, а как долгожданная еда! Я провёл аналогию с раковой опухолью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
