Читаем без скачивания Такая история - Алессандро Барикко

Меня считают выжившей из ума старухой. На самом деле ничего подобного. Но мне нравится, что все так думают. Я еще и чертовски богата — они ни на минуту не должны об этом забывать. Их приводит в бешенство мое богатство. Я его не заслужила, но тем не менее благодаря этим деньгам я получила возможность управлять людьми. А я как раз этого всегда и хотела. Еще с детства мечтала. Теперь я могу делать это хоть каждый день. Что должно произойти с ребенком, чтобы он рос с чувством мести? Не представляю. Но именно так я и росла, годы шли, и ничто не могло убедить меня, что борьба — это не больше чем детская привычка. Чушь собачья. Это злоба, злоба опьяняющая, злоба, дающая силы, она вдохнула в меня жизнь, и я была мертва все то время, пока не понимала этого. Когда я была молоденькой девушкой, мы не расставались ни на секунду: спали в одной кровати, моя одежда пропиталась ею, она стала моим запахом. Я жила, чтобы мстить. Молодость… это только бедность и нищета — по крайней мере, у меня так было — она оказалась слишком короткой и суровой, и тогда я еще не достигла своего расцвета — в молодости это никому не удается. Никому. Но как же я люблю ее, ту девчонку, что по вечерам, склонившись над дневником, разрушала семьи, подсыпала отраву собаке или, стоя перед возбужденным бухгалтером, рвала на груди рубашку. Я была рядом с тобой, моя Елизавета, это была я, но помочь не могла: я пыталась докричаться до тебя, но ты не слышала. Ты должна знать: я не предала тебя. Пусть я и совершила множество ошибок, но тебя не предала. Я выжившая из ума старуха, злобная и чертовски богатая. Этим я обязана тебе. Я обязана тебе и прелестными юными существами, лежащими сейчас в моей кровати — они тоже твои. Ее зовут Аврора. О нем я знаю лишь одно — он родом из Египта. Мальчик. Сначала я их покупала. Мальчиков. Мне стукнуло сорок, и я вдруг осознала, что постарела и надеяться на свое очарование уже не могу. Но у меня были деньги, и это решало все. Привыкла я не сразу. Но стоило немного выпить — и становилось легче. Потом уже я научилась делать то, что хочется. Они спали со мной, и я им платила — это так похоже на тебя. Я ни на минуту не забывала, что мои губы огрубели от старости, а кожа вся в морщинах. Поэтому я не позволяю им целовать меня и никогда не раздеваюсь перед ними. Все это ради их тел, а не ради моего. Я смотрю на них, дотрагиваюсь, провожу по коже языком, чувствую их запах. Они получают наслаждение — я слышу по их голосам. Заниматься с ними сексом мне не нравится, если я это и делаю, то лишь от усталости. Когда занимаешься сексом, ни о какой дистанции не может быть и речи — еще один твой урок. Вскоре я поняла, что мне чего-то не хватает. И стала покупать девочек. Находила самых красивых. Дело не в том, что они привлекали меня, — возможно, у тебя и была подобная склонность, но у меня она постепенно исчезла, исчезла безвозвратно, и заниматься сексом с женщиной, которая красивее, чем я, мне совсем не хочется. Не знаю. Я плачу им, чтобы они находились рядом со мной, соблазняя своей красотой мальчиков. Их я тоже сама выбираю. Из тех, кто мне приглянется. С бедняками проще. Они привлекают девочек, и мы увозим их с собой. Сначала я оставляю их наедине и не мешаю — читаю книгу в соседней комнате. Тебе должно быть знакомо это чувство. Дальше все происходит само собой. В какой-то момент я присоединяюсь к ним: захожу в спальню и наблюдаю. Мне нравится подбирать крохи с их праздничного стола, ведь это не крохи, а чудо. Мне нравится гладить по волосам совокупляющегося мальчика или делать ему минет, пока сам он целует юные губы, которыми я уже не могу похвастать. Это тебе ничего не напоминает, Елизавета? Ты была такой, еще до своего расцвета ты уже была такой, Елизавета, быть может, скрывала это под маской невзрачной, даже некрасивой девочки, обиженной на весь мир, но ты была такой. Как тебе удалось победить страх и пройти невредимой сквозь туман однообразных дней, похожих друг на друга как две капли воды, когда изнутри тебя сжигало это желание, а снаружи подстерегал безучастный мир? Но ты справилась, смогла остаться невредимой, и теперь ты здесь. Радуйся, Елизавета.

Не думай о том, какой я была в сорок лет: красавица, жена и мать, роскошная женщина. Господи, как тяжело перечитывать тогдашние страницы. Как тяжело. Как можно жить, лицемеря, и так гордиться собственной слепотой?.. Господи, прости меня за те годы, за каждый день, за каждый праведный день… Люди обладают удивительной способностью внезапно взрослеть и при этом определять свою сущность как несовершенство или даже ошибку. Хотя угрызений совести было бы вполне достаточно. И все же есть некое величие в том, чтобы собраться с силами, у кого они еще остались, и, совершив поистине титаническое усилие, повзрослеть. Тебе открывается красота, равная красоте греческой статуи, когда угловатые очертания твоей полудетской сущности чудесным образом видоизменяются и обретают совершенные формы и пропорции, рожденные чувством ответственности, гибким опытом, медлительной грацией зрелого тела. Зачастую и лицам свойственна живописная гармоничность, в них открывается истина, которая отсутствовала в подростковых чертах. Наступает долгая пора, когда становятся отцами и матерями, остепеняются, и жизнь входит в новое, спокойное русло, готовая к передаче следующим поколениям. Разве можно избежать этой передачи? Да никогда. Что за жизнь без лютых морозов? Что это за жизнь, когда вы навсегда остаетесь детьми и жизнь вам кажется вечным летом? Нужно пройти через все. Провести зиму под слоем снега, подобно еще не проросшему семени. И дорожить этим опытом. В прошедших сорока годах я больше всего любила непрерывное потрескивание, исходившее от земли, разносившийся под снегом бесконечный крик, немое отчаяние в эпицентре спокойствия, безмерную хрупкость, каменную устойчивость на песке — непреодолимую тоску существа, живущего таким счастьем. Но ты всегда живешь с опасением, что достаточно будет мимолетного взгляда на дорогу, нескольких секунд одиночества, минутного ожидания опаздывающей подруги — и все мгновенно рухнет, как карточный домик. И надо будет отступать назад, как корабли, возвращающиеся в порт после сражения. В порт нашей молодости.

Бывает и так, что ничего не происходит, и оттепель откладывается на неопределенный срок. Тогда все последующие годы попадают под контроль зимы — неотвратимая старость без единого солнечного луча. Но у меня было по-другому, у меня и у тебя, Елизавета — прямая спина, длинная коса. Я видела долгую смерть нашего Василия, дорогого друга, моего — и нашего — мужа, это помогло мне. Когда он отошел в мир иной, я посмотрела на своих детей и неожиданно поняла, что не знаю, почему должна жить ради их молодости, а не ради своей. Поэтому я вернулась к тебе. Мы не завершили того, что начали. Теперь пришло время.

Первым делом я забыла о милосердии. Вторым — стала покупать себе мальчиков и девочек. Третьим — отправилась на поиски Последнего. Не так-то просто было признать, что он мне действительно нужен, но у меня для этого было достаточно времени. Теперь я понимаю, что Либеро Парри заблуждался: я родилась не для того, чтобы любить Последнего. Женщины никогда не появляются на свет только для того, чтобы любить кого-то. Мое предназначение — отомстить за себя, и уверена: я до сих пор жива, потому что каждый божий день посвящаю мести и ничуть об этом не жалею. Тем не менее ты была влюблена в него, и я буду любить его вечно. Здесь Либеро Парри не ошибся. Ты не могла этого понять, я же просто не хотела. Но придется смириться. Мы обе любили только его. Что странно и недоступно пониманию. Мы всегда знали, что в его золотой тени найдем спасение. Он соберет воедино все части разрушенного нами мира, и лишь рядом с ним мы сможем стать самими собою. Так было всегда.

Однажды я еще раз попробовала разыскать Либеро Парри, но не нашла. Вскоре после окончания войны он умер от удара. В его доме жила миниатюрная женщина с детскими чертами лица, чрезвычайно гордая. Наконец-то мы встретились, Флоранс. Я сказала, что мне очень жаль. Обняла ее. Не женщина, а кремень. Потрясающе — ни капли милосердия. Я поведала ей свою историю и спросила, как найти Последнего. Она протянула мне большой белый конверт:

— Последний специально оставил для вас.

В конверте лежал сложенный в несколько раз лист серой бумаги. Огромный, с карту размером. А на нем красными чернилами прочерчена трасса. Восемнадцать поворотов. Она изгибалась с невероятным изяществом. Линия была четкой и аккуратной, повороты — плавными. А вокруг Последний мелко-мелко написал о каждом метре этой дороги. Как он и обещал, здесь уместилась вся его жизнь.

И больше ничего: ни строчки для меня, ни слова, ничего. Только нарисованная трасса.

— Ему удалось построить ее? — спросила я.

Флоранс не ответила.

Она сидела возле сына, держа его за руку. Сын графа. Казалось, он далеко отсюда. Тело взрослого мужчины, но выглядит как ребенок. Немой. Идиот.