Потом я потеряла сознание, а когда очнулась, то уже была пленницей дьявола. Я стала его жертвой, его игрушкой. Своими окровавленными руками он надевал мне на шею золотые побрякушки, сажал меня рядом с собой за пиршественный стол, заставлял глотать вино. Я ничего не знала о детях, думала – они оба погибли. Но позднее одна из монахинь, которую викинги оставили в живых, поведала, что Эмму спасли, спрятав среди руин монастыря… Эда же пронзили копьем. Все это сделал бес по имени Ролло. И все же высшая справедливость существует. Его настигла кара, не лгите мне, что он жив! Я сама видела его тело, пригвожденное к ложу его же мечом. Я видела его обезумевшие от ужаса глаза и кровавую пену, пузырящуюся на синих губах. Этот человек мертв! Трижды мертв! Это так же истинно, как христианская вера!
В голосе женщины слышалась нескрываемая боль. Она почти кричала. Слушатели хмуро молчали, не смея перечить, хотя многие среди них знали, что викинг Ролло и сейчас властвует над Нормандией, воюя из-за нее как с франками, так и с соотечественниками, потому что считает эти земли своими. Но Пипине Анжуйской никто не смел об этом сказать, и Эмма с монахинями с трудом увели под сень старой башни взволнованную мать.
Какое-то время за столом стояла тишина. Дурачок Ремигий, весь перепачканный бараньим салом, безмятежно спал, напившись сладкой наливки. Маленький брат Тилпин со вздохом изрек:
– Да, видимо, велики грехи франков, если Господь решил всей мощью своею обрушиться на сей народ, ибо Он оставляет своих чад лишь тогда, когда они отклоняются от истинного пути, воюют меж собой, алчут богатств, забывая о смирении и покаянии.
Он выразительно покосился на сидевших вблизи Фулька и Ирминона, но те в задумчивости даже не заметили укоризн маленького монаха. И тогда отец Тилпин закончил свою мысль:
– Божьей каре нельзя противостоять, ей можно только подчиниться и смиренно, в молитве и самоуничижении, ожидать, когда небо сменит гнев на милость. Лишь тогда этот бич, эта чума, одновременно пагубная и очищающая, рассеется.
Фульк повел рыжей бровью в его сторону. Потом тряхнул головой, зазвенел украшениями в косах, словно отгоняя мрачные мысли.
– К дьяволу! Сегодня все же праздник, а грустить сподручнее в будни.
И сейчас же провозгласил здравицу во славу Господа, святого Гилария и герцога Нейстрийского Роберта.
Ги увидел Эмму уже в кругу молодежи, славившей королеву мая. Их смех развеселил девушку, и она, взяв у белокурой подруги колокольчик, снова повела за собой хоровод.
Далее веселье уже ничто не сдерживало. Слышались песни, крики, пьяный хохот. Праздничный задор охватил и воинов, и монахов. Они соревновались в метании копья и молота, прыгали в длину или устраивали бои на длинных, в рост человека, палках. Зрители подзадоривали бойцов неистовыми криками. К удивлению палатинов Фулька, здоровенные монахи Гилария-в-лесу ничуть не уступали им в ловкости и силе. Даже Фульк, который тоже вступил в единоборство, опешил, когда в бою на палицах его стал одолевать монах Серваций. Преподобный Ирминон много хохотал, глядя на поднимающегося с земли оглушенного ударом по шлему графа.
Вскоре толпа окружила майский шест, на который по-кошачьи вскарабкался худышка брат Авель и подвесил там главный приз – медную, но крытую позолотой чеканную гривну с подвесками в виде дубовых листьев. Это было женское украшение, и предполагалось, что победитель преподнесет его избраннице, получив взамен поцелуй. Эмма, стоявшая в окружении подруг, с улыбкой смотрела, как стараются сбить подвешенное украшение стрелами воины и поселяне. Здесь сомнений не могло быть – именно ей достанется эта награда. Обладавшая столь яркой красотой, Эмма неумолимо приковывала к себе мужские взгляды, выделяясь среди других женщин, как шлифованный алмаз среди речной гальки. Неудивительно, что соревнующиеся, накладывая стрелу на тетиву, всякий раз поглядывали в ее сторону, и девушка не жалела для каждого из них ободряющей улыбки. Но даже она закусила губу, когда взялся за лук брат Серваций. Прекрасный стрелок, он ни разу не возвращался с охоты без лани на плече или связки диких куропаток у пояса. И если Серваций отхватит приз, то уж непременно повергнет его к ногам своей обожаемой толстухи Тетсинды. Однако раздался сухой щелчок спущенной тетивы, свист стрелы – и приз, хоть и задетый стрелой, остался висеть на верхушке шеста.
Ги, одиноко сидевший на склоне у опушки леса, внимательно следил за состязанием. Всякий раз, когда следовал очередной промах, он невольно улыбался. Он так увлекся, что вздрогнул, когда вблизи зашелестела трава и рядом опустился на землю Эврар Меченый.
– Что же ты сидишь здесь, господин Ги? Или ты лишь для отвода глаз носишь лук и стрелы у седла? Я ведь знаю, что ты помогал при осаде Тура, и говорят, метко стрелял, когда норманны напали на город. Иди же, сделай рыжей Птичке подарок. Или ты уже передумал со свадьбой?
– Нет, и не собираюсь.
– Тогда ступай, порадуй ее.
Ги смолчал. Что он мог ответить? Умение спускать тетиву еще не было умением метко разить цель. Да, он помогал при осаде Тура, но не был уверен, что прикончил хоть одного язычника. И меньше всего ему хотелось под смешки удалиться от шеста, так и не вручив Эмме подарок.
Он весь подобрался, увидев, как вперед вышел Вульфрад. Эмма помахала ему рукой. Вульфрад что-то крикнул, и все вокруг засмеялись. Девушка тоже смеялась, потом что-то прокричала в ответ, так что Вульфрад даже голову запрокинул, хохоча, и согнулся, уронив стрелу.
– Он не попадет, – уверенно сказал Эврар. – Слишком уж неуклюж и весел. Более опытные стрелки не попали. Да и ветер раскачивает верхушку шеста.
Лицо Ги все же оставалось напряженным. Эврар с ухмылкой наблюдал за ним.
– Погубит тебя эта девка, малыш, Ей ведь все равно, кому подарить поцелуй, лишь бы получить побрякушку.
Ги не слышал. Он улыбался – стрела Вульфрада пролетела мимо цели.
– Что ты сказал, Меченый?
– Прискорбно видеть, как человек отменяет принятое решение из-за женщины, которой безразлично, кому дарить свои ласки.
Теперь Ги нахмурился, но промолчал. Эврар дружески обнял его за плечи.
– Будь же мужчиной, Ги. Ты принял решение, так не меняй же его. Я преисполнился почтения к тебе, с таким упорством ты отстаивал свои убеждения перед самим Фульком Анжуйским. А эта девка… Ей лучше всего остаться здесь, в глуши, и жить среди пахотного люда, а не в графских покоях.
– Она по рождению графиня.
– Блудница она. Мясо без костей. Ты рос среди монахов, Ги, но поддался чарам первой же кареглазой красотки. Небось и «Книгу старцев» читал. Не там ли говорится, что при посредстве женщины дьявол преследует святость? Наставление гласит: «Никогда не касайся одной с женщиной посуды, не совершай трапезы с нею: тем самым ты избежишь сатаны нечистого». Слаба же твоя любовь к Создателю, коль ты забыл это, стоило женской ножке коснуться твоих коленей под столом.
