— Лиза, Лизанька, — рыдал мужчина, и между рядами вслед за ним побежала девочка.
…Зал охватил ужас. Многие женщины плакали, из рук в руки горстями передавалась валерианка».[332]
Террористы явно растерялись. Случившееся могло спровоцировать российские власти на штурм или на отказ от переговоров — и это в тот момент, когда они уже согласились, сдались.
— Вы все свидетели, как это было! — заорал в зал со сцены Бараев.
Заложникам тут же выдали мобильные телефоны и приказали звонить — объяснять, что произошло. «Налицо был страшный испуг от произошедшего, — отмечала Татьяна Попова. — Они, как и мы, страшно боялись штурма».[333]
Доктору Рошалю позвонили из оперативного штаба: «Требуется ваша помощь. Террористы ранили двух наших людей, надо каким-то образом вытащить их из здания». «У меня были телефонные номера террористов, — рассказывал Леонид Михайлович. — Один номер не отвечает, второй, по третьему мне ответили, что убили одного лазутчика, который пытался к ним пробраться, убили еще одного мужчину, который якобы непочтительно обратился к чеченке и, походя, ранили мужчину и женщину из заложников. Отдавать раненых, чтобы им можно было оказать помощь, террористы не соглашались».[334] Они требовали врачей в здание.
Но одно дело ходить к террористам самому, а другое — посылать на страшную опасность других. Все время, пока доктор Рошаль ехал к захваченному зданию, он пытался решить эту нерешаемую моральную дилемму — не мог найти удовлетворительного решения.
Представители оперативного штаба тем временем убеждали террористов отдать раненых, и бандиты в конечном итоге пошли на уступку. За ранеными пошли врачи «скорой помощи». «Первое, что мы увидели в театре, — вспоминал врач Николай Степченков, — стены, изрешеченные пулями. Возле лестницы лицом вниз валяются трупы. Над ними четверо чеченцев с автоматами». Террористы начали проверять документы врачей:
— Почему не из Красного Креста?
Степченкова от этих вопросов разобрала злость:
— Какая разница?
Как ни странно, этот ответ удовлетворил террористов. Из зала вынесли раненых, и врачи вынесли их из здания.
«Назад шли, думали: „Быстрей, быстрей“. Мы сразу поняли, что парень не жилец, а вот женщину спасти было можно. Она в сознании находилась, рассказывала, что там произошло».[335]
С медиками сразу стали беседовать спецназовцы: свежая информация из здания, которое вот-вот придется штурмовать, могла оказаться бесценной. А раненых немедленно прооперировали в ближайшей больнице. «У мужчины было тяжелейшее ранение черепа с повреждением глаза, — объяснял потом доктор Рошаль, — у женщины проникающее ранение с повреждением селезенки и поперечно-ободочной кишки с большой кровопотерей».[336] Павла Захарова спасти не смогли, он умер, не приходя в сознание, а вот Татьяну Старкову медики выходили. Прихотлива судьба — для Татьяны тяжелейшее ранение оказалось спасительным, а вот ее муж Александр и дочка Лиза погибли несколько часов спустя при штурме…
Террористы после случившегося инцидента не могли не быть обеспокоенными. Оказалось, что заложники не настолько хорошо контролируемы и управляемы, как предполагалось. Эту ситуацию необходимо было исправить.
На сцену в очередной раз поднялся Бараев и обратился к залу.
— Я вам скажу секрет, — заявил он. — Завтра утром в одиннадцать часов все должно решиться. Они пошли на уступки и согласились выполнить наши требования, в одиннадцать должен приехать Казанцев…. Если в одиннадцать все будет нормально, вы все останетесь живы. Все будет хорошо. Я вам гарантирую. Не нервничайте. Все будет нормально. Если ничего не произойдет, мы перейдем ко второй части нашего плана.
Кое-кто из заложников при последних словах ощутил тревогу: что это за вторая часть плана террористов? Ясно было, что ничего хорошего она не сулит. Но большая часть людей в зале не обратили внимание на оговорку Бараева: ведь им обещали то, во что так хотелось верить, им обещали жизнь.
Зал замер, Бараев говорил в полной тишине — кроме слов террориста не было слышно ни звука. «У меня так колотилось сердце, что передать невозможно», — вспоминала потом одна из заложниц.
Бараев уселся поудобнее на краю сцены.
— Если бы я был президентом и на карте стояла жизнь людей моей страны, я бы не задумывался, — продолжал он. — Я бы четко выполнил те требования, которые мне предъявляют, потому что это жизнь людей. Но вас слишком много, вас сто пятьдесят миллионов, а нас миллион, мы ценим жизни своих людей, а ваши жизни никому не нужны. Вы сами выбирали себе президента. Вот, собственно, что получили в результате. Поймите, у нас свои устои, у нас своя религия, у нас свои взгляды на жизнь. Мы хотим жить отдельно, жить своей жизнью, той, которую мы хотим. Мы имеем на это право. Если бы мы взрывали ваши дома, мы бы четко сказали, что это мы.
— Но мы их не взрывали. Когда мы проводим какие-то акции, мы говорим, что это мы. Мы не тот народ, который прячется. Мы всегда отвечаем за то, что сделали.[337]
Весьма возможно, что Бараев мог говорить что угодно: на измученных людей действовал не столько смысл слов, сколько мягкая интонация, к которой они произносились. «Вдруг наступило спокойствие и умиротворение, — вспоминала Татьяна Попова. — Я не могу сказать, что его слова привнесли надежду… Особых надежд на благополучный конец не было, но слова Бараева почему-то „грели душу“. Относиться критически к его речам мы не могли при всем желании. Все мы психологически так устали, так были подавлены, что он мог манипулировать нашим сознанием как хотел».[338]
Для закрепления успеха террористы применили постановочный номер. На балконе выстрелили из пистолета; испуганные заложники в ожидании штурма упали под кресла.
— Кто стрелял? — на русском языке крикнул Бараев.
Ответили по-чеченски.
— Прекратить!
«Никогда в подобных ситуации они не обращались между собой по-русски», — мимолетом подумала одна из заложниц, а Бараев сказал фразу, ради которой, собственно, и стреляли:
— Что вы боитесь? Если начнется штурм, я всех вас спрячу.[339]
Мыслить хоть сколько-нибудь логически заложники были уже не способны, и это заявление было воспринято как должное. «В результате Бараеву и его помощникам удалось добиться полной контролируемости аудитории, — комментировали эту акцию впоследствии психологи. — Дальнейшие действия террористов и поведение заложников легко прогнозируются. Вероятнее всего на расстрел заложников выводили бы как „покорных овец на заклание“, давая любые нелепые объяснения для практически безучастной аудитории».[340]
Задача, стоявшая перед террористами, была блестяще выполнена: контроль над залом был восстановлен, и никаких новых актов неповиновения ожидать не приходилось.
* * *
В оперативном штабе случившемуся тоже были не рады. Становилось очевидным, что у заложников начинают понемногу сдавать нервы: если в зале возникнет массовая паника, взрыв здания будет неизбежным. Если до этого момента и существовали сомнения в необходимости применения газа при штурме, теперь они полностью отпали. «Раньше российские спецслужбы никогда не использовали газ, но здесь его применение было оправдано, — говорил потом один из офицеров спецназа. — В зале был очень специфический контингент — дети, подростки, женщины. То есть люди физически слабые и с неустойчивой психикой. При такой скученности народа — больше 750 человек — при любом штурме, при любой стрельбе у них началась бы истерика, паника. Они элементарно могли передавить друг друга. Особенно детей. Их бы затоптали».[341]
Необходимость штурма уже витала в воздухе; когда доктор Рошаль отъезжал от штаба, в голове у него мелькнуло: «Не исключено, что будет штурм».[342] Напряжение было буквально разлито в воздухе. Оцепление отодвинули от здания театрального центра еще на квартал, журналисты, находившиеся у места событий, наблюдали какие-то загадочные перегруппировки сил. Три бронетранспортера блокировали Дубровскую улицу; из театрального центра этого увидеть не могли. К оперативному штабу подъехало несколько автомобилей с правительственными номерами в сопровождении милицейских машин.
Среди журналистов стали ходить слухи о том, что на три ночи назначен штурм; информацию об этом намеренно «слили» из оперативного штаба для дезинформации террористов — ведь, как известно, что знает журналист, то знает и свинья. Во втором часу представители оперативного штаба вышли к журналистам и предложили покинуть площадку на 2-й Дубровской улице, с которой лучше всего просматривался фасад захваченного здания, и прямо запретили выдавать какую-либо информацию об этом в эфир. Журналисты подчинились; многие из них, предчувствуя, что что-то произойдет, стали рассредоточиваться на верхних этажах ближайших домов. Милиция пыталась предотвратить этот процесс, однако многих журналистов так и не выловила.
