Мясниковых. Его бывшего хозяина, прораба строительства больницы Мечникова П. В. Мясникова, к этому времени уже не было в живых, но его вдова Надежда Степановна очень часто навещала нас. Для нас она являлась почти родным человеком, так как была крестной нескольких членов нашей семьи. Когда возникла угроза сноса их дома на дрова, мой отчим на несколько дней поселился у них, а затем надолго оставил у них на вешалке свою офицерскую шинель! Её наличие производило отрезвляющее действие на тех, кто приходил с ордером на слом дома, так как хозяева говорили, что у них живёт начальник штаба госпиталя! Поскольку у Надежды Степановны тоже был огород, но гораздо больше нашего и разнообразнее, она часто нас угощала его плодами! Большая дружба связывала нашу семью с Сельмой Александровной и Николаем Григорьевичем Семёновыми. Эта семья постоянно проживала на проспекте Щорса (ныне Малый проспект) Петроградской стороны, но, ввиду того что родная сестра Сельмы Александровны Лидия Александровна, проживающая в нашем микрорайоне, вместе с семьёй эвакуировались, их попросили занять опустевший дом. Этот деревянный одноэтажный дом площадью более ста квадратных метров, расположенный в живописном месте, ожидала участь многих других, снесённых на дрова. И здесь мой отчим проявил всю свою энергию, чтобы сохранить его! Надо отметить, что скреплённые общими трудностями и взаимопомощью при их преодолении дружеские отношения с этими семьями сохранились до самого конца! Иногда мне приходилось участвовать в концертах для раненых. Перед самой войной я начал учиться игре на скрипке в музыкальной школе и, по словам педагога, был способным учеником. На чудом сохранившейся скрипке я выучил несколько лёгких пьес, конечно, при помощи мамы и под её аккомпанемент иногда играл на организованных концертах для раненых. Особенно часто я играл переложенную для скрипки песню индийского гостя из оперы Римского-Корсакова «Садко», которая не представляла для меня технической сложности. И вот однажды, когда я вышел со скрипкой на сцену и приготовился играть эту простую мелодию, а аккомпанирующая мне мама уже сыграла вступление, то увидел сидящего в первом ряду раненого. У него вместо одной ноги была культя, хоть и забинтованная, но пропитанная свежей кровью! Уж на что я до этого нагляделся на трупы людей, часто с вырезанными из них частями, но при виде такой раны у меня задрожали руки и пропало всякое желание начинать игру! Хотя я сразу же ушёл со сцены, концерт продолжался выступлением хора и был доведён до конца!
Однажды, когда я вышел со скрипкой на сцену и приготовился играть эту простую мелодию, а аккомпанирующая мне мама уже сыграла вступление, то увидел сидящего в первом ряду раненого. У него вместо одной ноги была культя, хоть и забинтованная, но пропитанная свежей кровью! При виде такой раны у меня задрожали руки и пропало всякое желание начинать игру!
Поскольку солистов хора нужно было готовить индивидуально, маме приходилось заниматься с ними дома, благо наш дом находился рядом с госпиталем. Мало того, несмотря на продолжающийся голод у нас изредка собирались люди, как тогда шутили, на рюмку чая! К этому времени по рабочим карточкам уже стали выдавать по бутылке водки в месяц, а также колотый сахар и чай. Кроме того, каждый приносил с собой всё, что мог. Как-то раз один из военврачей госпиталя – не запомнил его имени и фамилии – принёс с собой немного спирта. Конечно, его тут же развели водой до крепости водки и выпили под весьма скромную закуску. Только спустя некоторое время, при очередной встрече, когда этого военврача у нас не было, стали выяснять, где он мог взять спирт. Отчим вспомнил, что тот работал в прозекторской и занимался препарацией изьятых у погибших раненых органов. Кто-то с ужасом предположил, что спирт был взят именно оттуда. При таком известии у некоторых женщин возникло предрвотное состояние, но рвота не произошла: видно, нечем было!
Частым участником встреч в нашем доме был уже упомянутый мною Герман Андреевич Новиков. До сих пор помню на «ура!» выполняемую им интермедию, называемую «Утро в деревне», в которой он талантливо подражал лаю собак, мяуканью кошек, блеянью коз, мычанию коров, ржанию лошадей, щебету птиц и т. п.! Многие помнят его работу после войны в ленинградском Театре эстрады совместно с Аркадием Райкиным, когда они вдвоём с большим юмором и талантом изображали тандем двух совершенно разных людей. Что касается меня, то осенью 1943 года я, как и многие, снова пошёл в школу. К этому времени Верховный главнокомандующий И. В. Сталин почему-то решил переименовать Красную армию в Советскую, вернуть командному составу офицерские звания, погоны, практически старую военную форму и фуражки царской армии. Знаками отличия стали звёзды и звёздочки. Снова была узаконена Православная церковь и назначен её патриарх. Изменения коснулись и нас – школьников. Школы разделились по половому признаку, старое дореволюционное название – гимназии – им не вернули, но они стали мужскими и женскими.
Если осенью 1942 года ввиду полного истощения и потери памяти, вызванных последствиями дистрофии, мне пришлось снова пойти в первый класс смешанной 146-й школы, хотя я успешно закончил его в 1941 году, то осенью 1943 года я уже оказался во втором классе чисто мужской 126-й школы. Располагалась она в здании бывшей богадельни на углу Кондратьевского проспекта и Бестужевской улицы (тогда еще Воскресенской). В настоящее время в этом сохранившемся до сих пор здании находится 21 отдел полиции Петербурга. Директором школы была назначена Антонина Густавовна Ашмутайт. Обладающая малоприятной внешностью, она и на деле ввела в школе палочную дисциплину. Может быть, в этом и была необходимость, так как в этой начальной школе (с первого по четвёртый классы) собралась, как тогда говорили, «тёртая» компания сорванцов-переростков, переживших блокаду. В этом отношении наш второй класс не являлся исключением. Мало того, в нём была группа пацанов, которые промышляли воровством и даже бравировали этим! Пытались они втянуть в свою преступную группу и меня! Им это не удалось, и тогда они решили меня подставить.
В 1943 году школы опять разделились по половому признаку, старое дореволюционное название – гимназии – им не вернули, но они стали мужскими и женскими.
Воспитателем нашего класса был Николай Иванович, суровый жёсткий человек, который преподавал у нас математику, точнее арифметику. В тот день дежурным по классу, который должен был докладывать ему об отсутствующих учениках, был я. Надо сказать, что в классе я оказался незадолго до прихода Николая Ивановича и, естественно, не знал о том, какую «свинью» мне подложили! Когда он подошёл к столу, то услышал громкое шуршание и писк из своего выдвижного ящика. Он выдвинул его, и оттуда стремглав выскочил котёнок. Разбираться Николай Иванович не стал и виноватым в этом инциденте объявил меня! После этого мне пришлось оправдываться и перед директрисой! Я догадывался, кто это мог сделать, но выдавать никого не стал! Их было трое или четверо, сейчас уже точно не помню, причём один из них – сын милиционера. Может быть, ещё поэтому они вели себя нагло. Приходилось разбираться с ними после уроков в туалете, но, поскольку в то время настоящих друзей у меня не было – в одиночку! Впоследствии двое из них за разбой были приговорены к расстрелу!
