Читаем без скачивания Тарасик - Сусанна Георгиевская

Запомнить!.. Может, больше она не увидит дальневосточных пирсов. Не видеть ей этих причалов. Не видеть ей дальневосточного моря.

Они еще не оторвались от ее души, ее слуха, ее глаз, ее рук, ее сердца. Но почему-то она знает — это было в последний раз.

Мир — большой. На земле есть другие порты, другие причалы: Одесса, Архангельск, Астрахань. Сингапур… В Сингапуре прямо на пристани продают бананы (ей рассказывали ребята).

Но моря дальневосточного ей уже никогда не видать.

Да. Это было счастьем: большущее море, небо и голые дальние сопки.

С моряками она терпела бедствия: шторм. А над ней трунили. Ее обзывали фешенебельной.

И все-таки это было счастьем. Почему?.. Оттого, должно быть, что это уже прошло.

— Товарищ Искра!.. — подбегая к маме Тарасика, крикнул запыхавшийся матрос. — Вас требует капитан.

— На клотик? — прищурившись, спросила мама Тарасика.

— Какой там клотик! На мостик!.. Он сердится… Давайте, давайте быстрее, товарищ Искра.

— Да!.. То есть нет, нет!.. — Закрутила меня совсем, — сказал капитан Боголюбов маме Тарасика, махнул рукой, оглянулся, приоткрыл рот… И захохотал.

Капитан задыхался, захлебывался, кашлял, изнемогал. Он хотел не глядеть на маму Тарасика, не видеть ее растерянного лица, не замечать улыбки «тертого человека» — стармеха, которого трудно было чем-нибудь удивить.

— Объелся смехунчиком, — сказал стармех.

— Ха-ха-ха-ха!..

— Серость наша! — шутливо сказал стармех.

И можно было подумать, что словом «серость» он добил хохочущего капитана.

Глаза капитана вдруг как будто бы потолстели, их заслонили трясущиеся от смеха мешочки-подглазники. Бархатный, рокочущий смех, похожий на сок переспелой сливы, на которую нечаянно надавили пальцем, брызнул из капитанского горла. Смех, смех, смех выпрыгивал, выкатывался из узких щелочек его залитых слезами глаз.

— Да ну вас совсем… Да ну вас совсем… Уморили!.. Ох! Ха-ха-ха-ха!..

— Хорош, хорош!.. И мы же с вами во всем еще оказываемся виноватыми: это мы его уморили! — пожимал плечами стармех, как бы призывая в свидетели рулевого, маму Тарасика и штурмана Игорька.

Капитан зашелся от хохота, как грудной ребенок от плача. В его смехе было что-то сорвавшееся с цепи, безудержное.

Лицо у мамы Тарасика дрогнуло. Стармех решил, что она собирается зареветь.

— Нехорошо, нечутко, — сказал он, строго глянув на капитана.

Приподнятое лицо мамы Тарасика отражало хохочущее, дрожащее лицо Боголюбова.

Ее глаза медленно налились слезами. И вдруг она тоже принялась хохотать. За ней — стармех, за ним — рулевой и последним, по-детски, тоненько, вплел в общий хохот свой завивающийся хохоток молодой штурман Игорь.

— Да разве… Разве… Ха-ха-ха-ха… — захлебывался капитан. — Да ничего вы, ей-богу, не знаете… Герой, говорит…

— Нехорошо, Боголюбов! — горько вздохнул стармех. — Некрасиво… Тебе же, как человеку, как моряку…

— Ха-ха-ха-ха! Почет и слава твоему штурману… Остается, остается на танкере. Извиняюсь, конечно, что я вас на «ты» назвал… А вы извините великодушно. Потому что больно уж хороша! За моряка заступилась. Хвалю. Молодец! А ведь она человек опасный, стармех! Чуть что, и хвать на заметку. Возьмет и опишет, как хохотал Боголюбов. Раз! — и втиснет в какую-нибудь там брошюрку. С виду — и воды не замутит. Тихоня… А спустится потихоньку вниз и небось — хвать тетрадочку и раз! — на заметку…

— Товарищ капитан! — взмолилась мама Тарасика.

— Эх, ты!.. Вот как, значит, можно тебе доверяться, Боголюбов, — покачав головою, сказал стармех.

— А что?.. Извиняюсь… Я же сказал: хвалю!

— Жарь давай. Гни давай свою линию… А если что — так, пожалуйста: отражайте. В «Правду», понимаешь, а то в «Комсомольскую» или «Пионерскую». Вот я тут. Весь, как есть. Душа нараспашку. Ха-ха-ха-ха!

Услышав смех капитана, начали медленно подниматься по трапу матросы.

— Чего стряслось?

— А ясно что: стармех рассказал анекдот… А наш — ты же знаешь… Ему хоть палец, хоть спицу, хоть палку или флагшток…

— В чем дело? — строго спросил капитан, посмотрев на трап. — Так вот, стармех… Ты, значит, давай того… Выручай Боголюбова. Ты у нас деликатный. Шестью языками обладаешь… Одним словом, как представитель торгфлота ознакомь товарища Соню с Петропавловском. А то еще нажалуется, чего доброго, в Пароходство: «затравили ее на танкере!» Это я затравил, Боголюбов.

— Я никогда никому не жалуюсь! — быстро сказала мама Тарасика.

— Разве?! А я так подумал… Ладно. Стармех, надевай кителек, чтобы все по форме, и действуй давай… Прихвати-ка «ФЭД» и снимешь у сопки или там на фоне природки. Действуй… Потому что больно уж хороша… Обозвала Боголюбова самодуром.

— Я вас самодуром не обзывала.

— Нет?.. А я так подумал, что обозвала. Между строк, понимаете, прочитал. Давай, стармех… Реви-и-и-зо-о-ор! [4] Ты где? Не проспался? А?.. Припухаешь, друг?.. Приступай к выгрузке. А то начальник порта даст в Морфлот телеграмму: «Такой-сякой Боголюбов. Я его принял в порт безо всякого разговору. Я его втиснул… Я его… Он у меня и годика не прождал… А он такой-сякой и разэдакий — неделикатный, плана не выполняет… Самодур Боголюбов…» Реви-и-изор! Ревизор, давай того… приступа-а-ать к выгрузке.

— Нет, ну за что он так со мной разговаривает, товарищ стармех?.. Со всеми я всегда ладила. Честное слово. На заводе меня всегда уважали… А он… осрамил… ославил… Он…

— Стыд, товарищ Искра, не дым и глаза не ест. Не обращайте внимания, вот что я вам посоветую. Надоест, и бросят… Скучновато в море, надо же понимать. А вообще-то он мужик ничего. И капитан опытный. И человек подходящий. Поверьте! Ближе узнаете — сами поймете.

— Откуда же я узнаю, если у меня выговор за нарушение дисциплины и меня уж действительно того и гляди спишут на берег до окончания практики.

— Эх, сразу видно, что вы ребенок. За что ж вас списывать? Посудите сами! Ведете вы себе довольно-таки культурно, стараетесь…

— Я душу ему открыла! — как будто оглохнув, продолжала жаловаться мама Тарасика.

— Душу?.. И что?..

— Да вы ж ничего не знаете! Я ему письмо написала.

— Положим, знаю, товарищ Искра… Письмо я читал.

— Что?!

— Очень просто. Взял да и показал Боголюбов. Мне показал, показал боцману… Он секрета держать не может — ни своего, ни чужого… Но я и боцман все же люди солидные… А боцман, если хотите знать, так чуть что не плакал… Особенно, знаете, в этом местечке… Ну, помните, где про Жоркино геройство… И доблесть и все такое… Права, говорит!.. Нечуткость, неделикатность… Ну?.. Вы, Соня, опять за свое?.. — И стармех, вздыхая, вытащил носовой платок. — Возьмите давайте!

— Отстаньте… Я вам не девчонка!.. Я… Я… шторм. И теперь я плачу, только если что-нибудь очень хорошее… За… за… замечательный человек боцман.

— А то как же?.. Очень даже прекрасный боцман. Платочек чистый. Берите, Соня.

— Красивый.

— Из Сингапура.

— Плевать я хотела на ваш Сингапур! Мне справедливость нужна, а все смеются, — плакала мама.

— А я же вам сразу сказал: плюньте на все и берегите свое здоровье… К женщине, Соня, нужен подход. А у ребят, посудите сами… Откуда им взять подход. Все море да море. Всегда в отрыве от берега. Разве они имеют понятие о деликатности… И вы же еще на них обижаетесь!.. Одевайтесь-ка и пошли…

— Не хочу.

— Глупости. Вы хотите. А если не вы — я хочу. Жажду на берег! И не один, а с дамой.

— Я вам не дама!

— Хорошо. Пусть так. Пусть товарищ… Молоденькая, — мечтательно и лукаво сказал стармех, — изящная… Увидят и спросят: «Ага!.. Да никак стармех?.. С «Савельева»?.. И откуда только отхватывает таких!.. Он рвет на ходу подметки».

— Значит, вы не в первый раз гуляете в Петропавловске с девушками? — Мама перестала плакать.

— С девушками и с дамочками я, не скрою, гулял. Но с таким симпатичным товарищем в первый раз. «Стажерка… Общественное поручение, — скажу. — Друг просил. Боголюбов. Разве откажешь другу?..» Вот как надо действовать, Соня. И овцы целы — и волки сыты. — И стармех улыбнулся, глядя на посветлевшее лицо мамы. Мягко и задушевно пополз кверху его утиный нос.

— Эх вы, волк! — засмеявшись, сказала мама Тарасика.

— Я — волк!.. Но об этом история умолчит. Я вам не Боголюбов. — И стармех рассеянно отвел взгляд от мамы Тарасика. — Молоденькая… Студентка!.. Писательница!..

— Какая я вам писательница!

— Хорошо. Пусть так… Не писательница, так поэтесса… А мне, старому черту, конечно, лестно… Чего скрывать?! Одевайтесь, Соня!.. Искорка!.. Огонек!.. Эх, вы! Не Соня, а горе-горе. Не искорка, а пожар. Катастрофа Ивановна!.. Одевайтесь!.. Не забудьте, пальтишко надо бы потеплей. И шарфик на шейку… И если есть — прихватите варежки.

— Тра-ап!.. Вываливай тра-ап!