После катания на лодках их ждал изысканный ужин, прогулка при луне по источавшему ароматы ночи саду и танцы в старинной бальной зале… Может быть, полицейский Ник когда-то хромал, но элегантный маркиз Николас был вкрадчиво ловок и танцевал отменно, умудряясь незаметно для окружающих дарить своей прелестной партнерше томящие ласки.
А потом, оставшись наедине, они срывали друг с друга маски и старинные одежды вместе с аристократическими манерами, не заботясь о сохранности ни того, ни другого… Не заботясь больше ни о чем на свете…
Они прогостили у добродушного лорда несколько дней, отдохнули и отоспались, а за это время были решены все их проблемы.
Интерпол официально принес извинения офицеру Картеру и гражданке Франции Аманде Моретти. Лорд Джадсон Кокер выплатил Нику огромное вознаграждение за возвращенное ожерелье. Комиссар полиции Манчестера подал рапорт об отставке, одновременно подав ходатайство о назначении на эту должность старшего инспектора полиции Ника Картера.
Ну и, наконец, в самом конце золотого сентября Ник и Аманда сыграли свадьбу.
Точнее сказать, они просто расписались в мэрии, хотя Ник и уговаривал Аманду обвенчаться. Но девушка заартачилась и сообщила, что для венчания надо созвать всех родных и близких, а сделать это раньше ноября все равно не получится — до тех пор цирк кочует по стране.
Поэтому свадьба и вышла скромная, почти военная — присутствовали только сослуживцы Ника да украсивший церемонию лорд Джадсон.
Молодых осыпали хмелем и рисом, прокатили их под включенные сирены по всему городу — и оставили в покое.
Началась удивительная, волшебная, ни на что не похожая жизнь. Аманда преобразила старый дом и крошечную квартирку Ника Картера. Сама, своими сильными и ловкими руками, она покрасила стены, сшила яркие и веселые занавески, накупила на сельской ярмарке дешевых тростниковых циновок и соломенных ковриков, передвинула всю мебель, отдраила кухню и крошечную ванную — и взялась за подъезд.
В самые короткие сроки все малолетние хулиганы и дебоширы были призваны юной женой комиссара Картера к ответу и отосланы по различным заданиям. Быстро и крепко сдружившись с горластыми бабами-соседками, Аманда собирала свою маленькую армию…
Вначале исчезла лужа. Картер заметил ее исчезновение, возвращаясь с работы, и долго стоял на площадке в недоумении. Есть вещи, которые кажутся нам вечными и незыблемыми, и их внезапное исчезновение пугает.
Потом неожиданно стали чистыми все лестничные клетки, а малолетние хулиганы закрасили облупившиеся стены разноцветными и талантливо исполненными граффити. Условие у Аманды было только одно: никакой нецензурщины и похабщины. Раскрасив весь подъезд, подростки в порыве вдохновения покрасили дверь каждой квартиры в свой цвет.
Каждый день, каждую неделю случались маленькие чудеса. То дом засияет вымытыми окнами — раньше они казались бельмастыми и подслеповатыми глазищами какого-то чудовища. То возле подъезда в старых покрышках расцветут последние, предзимние петунии и астры.
То чудесным образом загорятся лампочки на всех этажах.
Потом привыкшие к активному образу жизни подростки взялись за двор — вела в бой их, разумеется, Аманда. Из все тех же бесчисленных покрышек выросли горки и хитроумные лабиринты, повисли качели, появился маленький автодром, где можно было безбоязненно гонять, хоть на мотоциклах, хоть на велосипедах.
Армия малолетних художников без устали раскрашивала двор во все цвета радуги, хулиганье постарше училось работать не шприцем и ножом, а молотком и пилой — и вскоре у подъезда появились скамейки для вредных старух и многочисленных молодых матерей.
Ник теперь улыбался, входя в автобус, и соседи улыбались ему в ответ. Дождливых дней тоже почему-то стало значительно меньше.
И все чаще Ник задумывался о том, что надо бы и ему сотворить какой-нибудь фокус для любимой…
Эпилог
Цирк приехал!
Я проснулась рано утром. Я вообще привыкла вставать в несусветную рань, но семейная жизнь как-то расхолаживает, а, кроме того, в Манчестере не надо задавать корм лошадям и хищникам.
Но сегодня утром я проснулась очень рано.
Из открытого на кухне окна тянуло свежестью. Я узнала этот запах и засмеялась: так пахнет самый первый снег. Не верьте занудам, уверяющим, что снег ничем не пахнет.
Как была, голышом, — мы уж как-то привыкли с Ником спать голыми, — я поскакала на кухню и спряталась за занавеску, чтобы полюбоваться первым снегом, пока не проснулись все остальные. Ник спал сном младенца…
…еще одну секунду, потому что я тут же завизжала от того, что увидела в окно… Я завизжала так, что он сорвался с кровати и тоже голышом примчался в кухню спасать меня.
Ник долго хохотал… А я плакала, смеялась и била его по железному пузу, а потом он меня унес в постель и согревал… минут двадцать. Потом я согрелась, и мы занялись любовью по-настоящему.
А потом мы оделись и торжественно вышли на улицу, и к этому времени кого там только уже не было! Весь дом вывалился посмотреть, что за подарок приготовил коп для своей циркачки.
На белом снегу тропическим цветком распустился шатер. Был он красный и желтый, и зеленый, полосатый и веселый.
Остро пахло хищниками, и метался в новой просторной клетке тигр Маль, одноглазый, но вполне бодрый. А в соседних демонстрировали клыки львы, извивались муаровыми лентами две пантеры, бешено лупили по опилкам хвостами леопарды…
Пар бил из ноздрей красавцев-скакунов, плюмажи колыхались над гордыми головами, и склонялись умные лошадки в традиционном цирковом «комплименте», косили лукавыми глазами, подмигивали и клянчили сахар.
Оглушительно лаяли разнокалиберные пудели вокруг фрау Штюбе, кувыркались и танцевали вальс.
И кочевые наши фургоны отгораживали мой цирк от остального мира — не из гордости или презрения, а просто затем, чтобы не мешать остальному миру жить его скучной, размеренной жизнью.
И почуяв донесшийся оттуда, из-за фургонов, запах опилок и зверей, пота и пудры, я бросилась туда бегом — только взглянула умоляюще на моего Ника, а он улыбнулся и подмигнул.
И я бежала со всех ног, а навстречу мне уже спешили те, кого я никогда в жизни не променяю ни на какие сокровища мира.
Клод, с которым я первый раз целовалась на крыше нашего фургона, воздушный гимнаст.
Мими, наездница и дрессировщица.
Марита, моя юная «бабачеха», мать моего трехлетнего дяди.
Рико, Шарль, Франко, Тос, Анита, Белль, Жан, Жерар…
Торопливо поспешала Блистательная Жози Солейль, Мамаша Солейль, душа и кровь нашего цирка, приемная мать всех детей, рожденных и выросших в опилках, прирожденная артистка, красивая женщина, которую и через десять лет не рискнут назвать старухой. Прежде всего, это просто опасно для жизни…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
