Видя, как далеко зашло дело, Англия и Франция принудили египетского пашу заключить мир с султаном.
В Лондоне и Париже облегченно вздохнули. Но с берегов Мраморного моря пришло ошеломляющее известие. Уполномоченный царя князь Орлов заключил с султаном договор по которому Турция обязалась в случае войны закрыть Дарданеллы для всех врагов России.
Итак, император Николай обезопасил свои южные пределы от возможности нападения с моря.
В Лондоне и Париже правительства, парламенты, печать пришли в ярость.
4
В Оренбурге, форпосте России на Востоке, внимательно следили за развитием событий на Ближнем Востоке, в Турции, в Афганистане. Сухтелен и Генс понимали, что Англия предпримет ответные действия, чтобы парализовать русские успехи.
Виткевичу было поручено тщательно проанализировать и возможные последствия путешествия Бернса, и необходимые контрмеры.
И вдруг Сухтелен скоропостижно скончался.
Смерть его тяжело поразила Виткевича. Что ждет его с назначением нового начальника края? Каков он будет?
Ведь производство в офицеры все еще не состоялось, и будущее Яна по-прежнему было в тумане… Томаш Зан в эти тревожные дни поддерживал Яна как мог. Виткевич был мрачен и еще более, чем обычно, молчалив и скрытен.
И когда вечером в его небольшой комнате Томаш убеждал Яна, что он зря тревожится, Виткевич раскрыл томик Мицкевича и показал Зану такие строки:
Нужно было б от глупости мне излечиться,Но не послушался я — и мой разум не тщитсяОпровергнуть, что сам он с собою, в раздоре.
Прочтя стихи, Томаш покачал головой. А Ян сказал
— Прошу отправить меня в степь: там опять шалит большая шайка из. Хивы…
Однако выполнить свое намерение Виткевичу не удалось.
В Оренбург прибыл новый военный губернатор и командир отдельного корпуса Перовский, тридцативосьмилетний генерал-адъютант.
Незаконный сын графа Алексея Кирилловича Разумовского, сына императрицы Елизаветы, Василий Алексеевич Перовский был человек незаурядный.
Восемнадцати лет от роду он участвовал в Бородинском сражении и лишился на правой руке среднего пальца, на уцелевшей фаланге которого он носил золотой наперсток. Из плена, куда Перовский попал осенью 1812 года, он бежал. Как адъютант Николая, Перовский был при нем в памятный день 14 декабря и своим преданным поведением завоевал у императора расположение, которое и обеспечило его быстрое восхождение по ступеням высокой карьеры. Во время войны с Турцией Перовский под Варной был тяжело ранен в грудь и принужден был покинуть строевую службу.
Широко образованный, энергичный и деятельный, Перовский отправлялся в Оренбург, обуреваемый большими, далеко идущими замыслами в отношении Средней Азии. Для осуществления своих планов он нуждался в способных сотрудниках и сразу же по прибытии на пограничную линию стал внимательно знакомиться со своими подчиненными, от ближайших помощников до самых младших чиновников и офицеров.
Не было ничего удивительного в том, что в поле зрения Перовского, подбиравшего дельных сотрудников, отвечавших большим требованиям, попал и Виткевич, Генс рекомендовал его как человека, обладающего большими познаниями в языках, в нравах и обстоятельствах местного края, словом, как офицера, который может выполнять ответственнейшие и сложнейшие задания.
Перовский пожелал видеть Виткевича.
Введенный в обширный кабинет военного губернатора, Виткевич вытянулся во фронт и отрапортовал, как полагалось, корпусному командиру. Перовский просто ответил ему:
— Здравствуйте, портупей-прапорщик. Садитесь, пожалуйста.
Виткевич опустился в кресло перед письменным столом, по другую сторону которого расположился крепко сложенный, хотя и худощавый человек, вероятно, не выше среднего роста, с красиво посаженной головой, покрытой густыми и курчавыми темными волосами. Небольшие, но живые серые его глаза светились умом, выражение лица располагало к доверию.
— Я знаю, вы ждете производства. Потерпите еще, все устроится.
Так начал Перовский, и это начало расположило скрытного и недоверчивого Виткевича к человеку, от которого отныне зависела его судьба.
— Мне хотелось познакомиться с вами, — продолжал Перовский, — потому что я много о вас наслышан. А кому много дано, с того и спрашивается много. Дела у нас предстоят значительные, и каждый способный человек должен быть у меня на счету.
Перовский подробно расспросил Виткевича, почему он попал в Оренбург, что делал эти десять лет, что хотел бы делать… Затем беседа перешла на вопросы политические.
— Вот сейчас, когда мы с вами тут разговариваем, Европа стоит перед роковым испытанием: быть войне или не быть. Франция и особенно Англия подняли шум, угрожают нам. Угроз император не боится, и об этом прямо объявил британскому поверенному в делах. Мы, конечно, требуем уплаты за спасение Махмуда, ибо без нашего вмешательства сидеть бы ему на колу египетском. Но коль скоро Россия приобретает от Турции новые преимущества на Ближнем Востоке, так немедля на берегах Темзы десятикратно возрастает озлобление, и оно эхом отзовется у нас, на берегах Каспия, Сыр-Дарьи, Оксуса. Тут постараются наши соперники взять реванш, исходя еще и из того расчета, что им выгодно покрепче связать нам руки в степях среднеазиатских, чтобы иметь самим побольше свободы действий против нас на берегах Дуная и Черного моря.
Виткевич внимательно слушал соображения, которыми подтверждался и его собственный анализ событий в Малой Азии. Перовский в заключение сказал, что обдумывает план действий в Средней Азии, обеспечивших бы России прочные политические и экономические позиции в районе великого азиатского континента, которому, по глубокому его убеждению, суждено играть весьма важную роль. А при проведении в жизнь этого плана потребны дружные усилия многих и многих энергичных, преданных, способных людей. В их числе Перовский льстит себя надеждой видеть одним из первых Виткевича…
Придя домой под впечатлением столь важной и обнадеживающей беседы, Виткевич обнаружил на столе запечатанное письмо. Почерк на конверте принадлежал руке графа Хоткевича, покровителя Виткевича. Вот что он писал своему молодому другу: «Я начинаю тем, что умоляю вас, любезный Виткевич, по крайней мере на сей год отказаться от поездок в степь; путь этот слишком неверен, в него следует броситься только тогда, когда все надежды к производству исчезнут. Прошу вас, любезный друг, бросьте это столь ненадежное, столь опасное предприятие; откажитесь от него на один только год, откажитесь, если не по убеждению, то по крайней мере из дружбы ко мне: это будет самое большое доказательство вашей дружбы ко мне. К тому же время, которое вы бы провели в Оренбурге, отнюдь не будет потеряно, посвятите его наукам, телесным упражнениям».
