глазами:
— Это кого, Алексеич, я распустил?
— Новенькую доярку. Вот так. Прыткая молодушка. При живой жене — на шею семенному мужику?! Ты-то куда глядишь?
— По мне, Алексеич, доярку бы завсе не задевать. Она ни при чем! Содому век свой не подымет: тихая, ровно кура. А работница — у-ух! Вторую такую поищешь! Симка тут виноват! Один он со своей кобелиной любовью. С него и спросить! А кто спросит? Я не берусь! Не хочу ходить с повернутым носом!
Разговор с бригадиром не высветлил ничего, и Закипелов пошел до колхозной конторы.
Пряхин, выслушав, что Закипелову надо, взглянул на него с укоризной:
— Не стыдно, что ли, тебе ходить с таким по селу? Прекрати! Не позорь свое имя.
Не обиделся Закипелов. Он вообще не имел привычки обижаться на тех, чья роль в коллективе была крупнее, чем у него. И все же он попытался внушить:
— Понимаю, дело не из приятных. Но ведь кому-то надо копаться и в нем.
— Мне не надо, — сказал убежденно Пряхин, — и тебе не советую. Брось!
Закипелов воткнул в мундштук сигарету и закурил.
— Я чего-то тебя, Виктор Арнольдович, не совсем хорошо понимаю, — сказал жестковато-уверенным тоном, как если бы рядышком с ним находился сильный защитник, готовый в любую минуту его поддержать. — Овсов настаивает на этом!
Пряхин сморщился, словно его угостили горькой рябиной:
— Овсов ли, Пшеницын — мне все равно. Я убежден: семейная жизнь, с какими бы там чудесами ни протекала, в конце концов войдет в свои берега. Вмешаться в нее посторонней руке — все равно что беду на беду напустить…
Из конторы колхоза ушел Андрей Алексеевич тоже ни с чем. И будь Закипелов на месте Пряхина, тоже, наверно бы, так поступил. Зачем с кем-то ссориться и испытывать свой характер, который может и подвести?
С ближних лугов на посады села надвигалось вечернее, теплое, и слышны были запахи высохших трав, хороводы кузнечиков и кобылок, шорох ветра и что-то еще шелестяще далекое, дорогое, чему и названия нет, но без чего не бывает так радостно-грустно и так одиноко. Подавив в себе это странное чувство, Андрей Алексеевич закурил и свернул по прогону в сторону фермы.
Доярки, закончив вечернюю дойку, расходились домой. Андрей Алексеевич дал знать одной только Любе:
— Есть разговор. — И показал глазами на дверь аппаратной.
Они остались вдвоем. Закипелов впервые ее как следует разглядел. Ничего, казалось бы, нет в ней такого, что могло ее выделить среди других. Обыкновенная, в белом платке, сапогах и халате доярка. Но нет. Не совсем. Лицо ее до бровей глухо спрятано под платком, завязанным спереди так, что концы его выступали, отчего голова казалась рогатой. А серый халат неопрятен был до тоски, однако и он не мог скрыть ее породисто крупной фигуры. Закипелов вдруг догадался: она одевается так специально, чтоб никого не дразнить своей красотой. «Весь грех на ней», — решил Закипелов и, усевшись к столу, на котором в литровой банке с водой скромно белел букетик увядших ромашек, глянул на Любу так наставительно, точно назначил: как должно отныне себя ей вести.
— Догадываешься, о чем я с тобой хочу покумекать?
Люба уселась, но не на стул, хотя он и был свободен, а на порожний бидон, прикрыв полами халата свои колени.
— Не догадываюсь, а знаю, — ответила со страданием сквозь улыбку.
Закипелов моргнул. Взгляд его затеплел, точно он обладал возможностью сделать для Любы такое, чего бы не сделал ни для кого.
— Тогда вопрос единственный и последний: как быть с третьим лишним?
— То есть со мной? — уточнила Люба.
— Да, да, — сказал Закипелов и, помолчав, осторожно добавил: — Сама понимаешь, разваливается семья. Необходимо спасать ее. Для чего набраться мужества и решить…
Говорил Андрей Алексеевич долго, нудно, без остановки, не зная того, что Люба и так уже все решила. Разумеется, не сейчас. Не сегодня. И не вчера. А в тот недельной давности вечер, когда Мария, почувствовав силу, встала с постели и, выйдя из дому, сходила к бабушке Юле за дочкой, с которой вскоре и возвратилась. В тот вечер Люба и поняла, что ей здесь жить осталось недолго. Семья, хозяин которой не мог без Любы, так же как и она без него, словно лодка над омутом, вдруг дала резкий крен, и оставаться в ней стало опасно. Люба искала случая, чтобы он поспособствовал ей отсюда уехать без лишних свидетелей и прощаний. И вот этот случай был перед ней.
— Я готова уехать по первому вашему слову, — сказала она, как только Андрей Алексеевич замолчал и, ткнув под густые усы мундштук с сигаретой, чиркнул спичкой и закурил.
— Но поедешь одна, — поставил условна Закипелов.
Смешны же бывают мужчины. Одна? Нет, конечно. Поедет она вдвоем. Поедет с ребеночком, который должен быть у нее. Это была ее тайна. Она не откроет ее никому. Иначе все обернется против Максима. А он тут совсем ни при чем. Виновата любовь, а ее, как известно, не судят.
— Только одна, — повторил настойчиво Закипелов.
— За этим можно и проследить. Ведь поеду-то я по вашему знаку.
Закипелов сказал:
— Тянуть, однако, долго не стоит.
Глаза у Любы вдруг потемнели, точно в них опустилась осенняя тучка.
— Это зависит не от меня. Я — что? Я — пугливая птица на занятой кочке. Когда замахнетесь — тогда и взлечу.
Понял намек Закипелов, однако не принял его ни душой, ни умом, моментально о нем позабыл и сказал наставительным тоном:
— Давай конкретно договоримся…
Договорились. Андрей Алексеевич все подготовит. Завтра будет в конторе расчет. Завтра подъедет за Любой машина. Подъедет под вечер, когда Максим и Мария будут еще на работе, а Люська у бабушки Юли.
— Куда хоть поедешь-то ты? — спросил Закипелов и испугался, услышав в голосе у себя родительскую тревогу, с какой обращаются к выросшим детям,
