месяц в коме находится. И это на самом деле сильно снижает её шансы.
– Скажите просто, – произношу, выключая к чертовой матери скепсис, – есть хоть малюсенький шансик, что деньги будут потрачены не зря?
Он молчит некоторое время, и это хорошо на самом деле. Потому что примись он тут же меня убеждать, что конечно, шансы есть и очень высокие – мне пришлось бы заставлять себя верить. Но что хорошо, Борис Анатольевич и вправду врач от бога. И он не врет. Ну, или делает это убедительно.
– Конечно, шансы месяц назад были выше, – скептично произносит он, – но даже с учетом этого, мы проводили достаточно эффективную лекарственную терапию, чтобы минимизировать отмирание клеток мозга. Попробовать стоит. Если вам это по карману.
– Подготовьте контракт, – прошу я, растирая виски ладонью, – приеду к десяти и все подпишу и оплачу.
– Хорошо, Екатерина, я вас дождусь.
Я сбрасываю вызов и плотно сжимаю губы. Внутри меня сражаются гордость и практичность.
К черту. Если я верну Ройху деньги – он еще, не дай бог, поймет, что мне не плевать на его мнение. А я… Пусть лучше думает, что плевать. Пусть и дальше свой гарем разводит, а я одной из его потрахушек больше быть не хочу.
А что касается денег… Гордость моя сейчас, конечно, сдохнет, и делать это она будет долго, в страшных муках. Ну, и пусть. Если есть хоть один маленький шанс, что этот Новый год я встречу с мамой? Пусть она хотя бы в себя придет.
Господи, ну пожалуйста!
Я помню, как в первый раз приехала в эту клинику. Когда мне в госбольнице сказали, что оставят маму еще на неделю, но потом я буду обязана забрать её домой, потому что запланированный курс лечения пройдет, дальнейшего – обычный полис не предусматривает. Как одна из медсестер украдкой сунула мне визитку частной клиники. Как подкосились у меня ноги, когда я увидела местные расценки. Как сидела и не понимала, что дальше делать.
Я писала Вовчику. Километры СМС старшему брату, в котором тогда еще видела остатки человечного. Просила помочь. Но помогла себе в итоге исключительно сама. Вспомнила, как девица, что вела у нас занятия по стрипу, говорила, что я гребла бы деньги лопатой, если бы попробовала “монетизировать хобби”.
Ну, скажем честно, про “грести лопатой” – она сильно преувеличила. Хотя кто знает, если бы я не выгребала все до копейки на мамино лечение – может, и чувствовала бы себя “в шоколаде”.
Самое паршивое, что появилось в моей жизни после того, как начала первые свои выступления – так это снисходительные взгляды окружающих. В частности – персонала этой клиники. Секретарши, которая приносит бумаги. Главврача, с которым я встречалась пару раз всего. Все они смотрели на меня так…
Будто знали единственный способ для студентки заработать деньги на лечение в их понтовой больничке.
Ладно.
Плевать на их осуждение.
Не плевать на маму, согласие на операцию которой я сейчас подписываю.
– Как быстро все происходит? – произношу, когда ставлю последнюю подпись. Гляжу в это время персонально на Бориса Анатольевича. Он хотя бы на меня как на человека смотрит.
– Мы уже сегодня начнем подготовку, – он разъясняет буднично, спокойно, как равной объясняет, – проведем предоперационную лекарственную терапию. Послезавтра проведем операцию.
– Так быстро…
– В её ситуации каждый лишний день стоит отмерших мозговых клеток, – Борис Анатольевич невесело вздыхает, – да и к чему отсрочки? Вы ведь внесли плату в полном размере. Мы должны сделать то, за что вы нам заплатили.
Ага. Все остатки с карточки выложила. Даже пятихатку со свежеприлетевшей стипендии докидывала, чтобы тык в тык по сотням сошлось.
Нарочно увожу взгляд влево, впиваюсь глазами в гигантский аквариум почти во всю стену. Из него на меня пронзительно лупает зенки упоротый красно-полосатый клоун.
– У неё большие риски?
Борис Анатольевич молчит с минуту. Значит, приличные.
– Катя, вы ведь и сами понимаете, что она вряд ли придет в себя без нашей помощи. Конечно, мы можем сейчас отменить соглашение, если вы боитесь и хотите рассчитывать на чудо, но…
– Нет, не стоит, – я качаю головой, – чудо – это хорошо. Но я в них не особо верю.
Вообще уже ни во что не верю. Ни в людей, ни в справедливость, а чудеса – это и вовсе что-то за гранью. Врач ободряюще сжимает меня за плечо.
– Держитесь бодрей, Катерина. В конце концов, у вашей мамы кроме вас никого нет. Вы её опора.
Ничего не говорю. Просто болезненно кривлю губы.
– Зайдете к ней? – Борис Анатольевич настойчиво смотрит на меня. – Вы давно её не навещали.
А вот это на самом деле больной вопрос.
Иногда у меня бывает… Бывает, что никак не могу себя заставить ехать в клинику к маме. Все откладываю, откладываю, откладываю… Может, плохая из меня дочь. Может…
– Конечно, я к ней зайду, – произношу вымученно, – я к этому готова.
Вру, конечно.
Никогда у меня не получалось подготовиться к этому достойно. Единственная моя подготовка – перед визитом в клинику положить в сумку черный том “Шестого дозора”. Чтобы себе не оставить повода отступить.
Я до сих пор помню, какой она была до похорон отца.
Как приходила в её балетный класс, как вставала в дальнем углу, и хоть уже тысячу лет у неё не занималась – все равно тянула носки на станке. Все равно отрабатывала деми-плие и гран-плие, как девочки из её группы.
А прихожу я…
Нет. Не к мертвой. Неподвижной. Лишенной жизни. Похожей на восковую куклу женщине, опутанной капельницами и шлангами. Все ради того, чтобы она не умерла. Но даже шаг в её палату – это чудовищно больно, потому что приходится примиряться с мыслью, что вот это – все что мне осталось.
– Привет, мам, – произношу тихо, замирая у дверей. Глаза дерет невыносимо, но я все еще держусь. Надо быть сильной. Не буду сильной – быстро сдохну.
Её руки лежат неподвижно на одеяле. Я даже лица её толком не вижу – оно под кислородной маской. И всюду шланги, шланги… Глаза бы мои на них не смотрели.
– Мы с тобой давно не читали. В прошлый раз на шестой главе закончили, да?
Гораздо проще так. Сесть на край кровати, отвернуться от проклятых шлангов и капельниц, не смотреть на темные корни отросших маминых волос. Открыть книгу. И начать читать вслух…
Раньше она мне читала. До взрослого возраста. Это так смешно было. Я, великовозрастная кобыла, вернувшаяся с лекций, валялась на диване в маминой комнате и слушала
