– Крепись там, – напутствовали его. – Но можешь кого-то из нас дождаться, вдвоем безопаснее. А лучше втроем. Бешеная же.
– У нее горе, наверняка присмирела, – заступился Арсений.
– Горбатую могила мужа не исправит, – непримиримо сказали друзья.
Оставалось это проверить. Но сначала Арсений позвонил папе. Евгений Владиславович искренне расстроился. А узнав о самоубийстве, посуровел:
– Если бы каждый Богом забытый себя уничтожал, человечества давно не было бы.
И сообщил Арсению, видно в назидание, что у всех болит. Очень сильно. Часто. И надо выстоять, переупрямить обстоятельства. Избитое, но единственно верное – ни шагу назад. Только так делаются сильными, только так становятся матерыми.
– Знаешь, кого мне жалко? Талантливых мужиков, которым здоровья не хватает. Вот перетерпели бы, и уже не сокрушить. А тут сердце подводит, – закончил он.
– А если Александр не хотел матереть?
– Вот его уже и нет, – отрезал старый мыслитель. – Но это – крайний случай. Большинство таких вечных юношей предпочитают медленно угасать от излишеств и безделья.
– Не сравнивай его с алкоголиками и наркоманами, папа, – запротестовал Арсений. – Он ждал чуда.
– Бизнесмен, которому за сорок, во времена Интернета и постоянного присутствия людей в космосе? Когда ты повзрослеешь, Арик? Он был религиозен, помнил, что самоубийство – смертный грех. И копил оправдания своей банальной жажды самоуничтожения. Хорошо получилось. Бог его не любит, потому что не знает, следовательно, прощение и вечная жизнь так и так не для него, и наконец-то можно пулю в лоб пустить. Как тебе втолковать? Считают, что Христос не мог умереть на кресте. Бог бессмертен. Отец должен был оставить Сына, чтобы тело на миг превратилось в обычное человеческое и скончалось. Понимаешь? И Александр так же. Сознательно терял веру, чтобы улучить момент и освободиться. Он своего добился. Хватит об этом. Спасибо, что напомнил про Иру. Я через нее отыскал Татьяну и взял на работу. Кажется, я жаловался тебе, что училка в качестве ассистента невыносима.
Папа так гладко раскрыл технологию добровольного ухода из юдоли страданий, так тонко намекнул, что от пресыщенности. В Арсении заныло подозрение – не раз обсуждал это с кем-то. Скольких же друзей похоронил он? Захотелось поежиться, да не получилось. Смена темы была кстати.
– Можно тебя попросить? Не говори Татьяне, что я узнал Ирину. Они наверняка общаются. Еще воспримет давнее краткое знакомство как аванс.
– Уже сказал, Арик. Надо было дать понять, что нашел я ее весьма необременительным образом. Зачем питать женскую гордыню? А что тебе до их разговоров? Мало ли, кто, кого, где встречал? Пусть Ира трудится себе, как трудилась. Кстати, она на днях прорывалась в офис. Я не принял, мне от нее ну жен был только телефон сценаристки. И почему ты так уверен, что она тебя не узнала? Но молчит, потому что и говорить тут не о чем. Ты – начальник, она – дурак, и ничто не поменяет вас местами.
На этом повороте Арсений не справился с самоопределением и самоуправлением. Если узнала, но молчит, при этом последними словами обзывая его отца и в спальне, когда тот звонил по поводу Татьяны, и в кабинете после безобразного, в общем-то, срыва, то ведет какую-то бесовскую игру. И как же он, любовник, молча кивая оскорблениям в адрес папы и залезая ей под юбку, выглядит в ее глазах? Из паники Арсения выдернули глаза Ирины – сияние доверчивости и восторга только для него. Нет, не может она так притворяться. Но час от часу не легче. Татьяна все равно напомнит Ирине, чей Арсений отпрыск. Чудо, что еще не подсуетилась. Придется врать – боялся ее вспугнуть и потерять. А врать ли? Сейчас это казалось ему чистой правдой. Будто сам он не за информацией о Татьяне ночью к ней ввалился. Но, кто знает, как она отреагирует? Нервы у девушки в виде паутины, а не канатов: он вчера видел ее после жалкого набега на офис папы.
– Сынок, ты что, в обмороке? – воззвал тот.
– Извини, отвлекся. Мне надо сейчас идти домой к Александру, то есть…
– Все, все, не накручивай себя уточнениями, привыкнешь. Не унывай, ладно? Самоубийцы были, есть и будут. Это диагноз. Вы ничем не могли ему помочь. Куда вам всем, вместе взятым, до Господа Бога! В общем, не от скромности парень умер.
– Па-ап, – укоризненно протянул Арсений.
– Да я ему хвалу воспел, – сказал отец. – Пока. Держись.
А за что держаться? Когда-то они были молоды и бедны. Родительская коммерция не в счет, мужчина на содержании и наследстве чахнет и дохнет. Годы прошли, почти все выбились в ненавистные малообеспеченному большинству люди. Но в трагические моменты продолжали отдавать вдове «деньги на похороны», будто на самом деле не на что было предать тело друга земле. А та брала, хотя могла бы и оскорбиться. Спасительный ритуал передачи зримой, шершавой на ощупь бумажной материи означал хоть какое-то делание там, где ничего поделать было нельзя. Арсений вынул из встроенного сейфа банковскую пачку купюр, сунул в карман и немного успокоился. Но чтобы не дергаться перед встречей с Галкой, надо было сделать себе укол, которым обездвиживают диких зверей. Такая у Александра была жена.
Чтобы хоть немного разобраться в первородном грехе, нужно встретить настоящую женщину, естество которой – страсть. Страсть как широкое понятие. Ничего общего с внешним совершенством неизбывная Ева не имеет, но всегда чем-то поражает. Галке достались средний рост, крепкий костяк, естественная поджарость, белоснежная кожа, черные волосы и зеленые глаза. Грудь была маловата и на невзыскательный вкус книжного червя. Зато пышные высокие бедра можно было по злобе назвать толстыми ляжками – усладой дальнобойщиков. Веселый компанейский нрав, презрение к быту, знание четырех иностранных языков и бесспорная эрудиция неплохо дополняли первое впечатление. Но и первое, и второе переставали иметь значение от щекочущего нервы третьего. Потому что именно оно было неоднозначным. Разгадке не поддавалось, то ли девушка – исступленная жрица бога любви Эрота, то ли в гриппозном ознобе сморкается в шелковый платок с его изображением, то ли водит на поводке собачонку с такой кличкой.
Арсений познакомился с ней, когда переехал от родителей в собственную новую квартиру. Вышел во двор, ошалев от разбора коробок с любимой маминой утварью – она слезно настояла, чтобы взял. И сразу увидел молодую особу в голубых джинсах, которая тащила к мусоросборникам большой тюк упаковочной бумаги. В глаза бросились добротные садовые перчатки, защищавшие девичьи руки. Туго обтянутая попа была горда и самодостаточна – на нее глаза бросались сами, послав перчатки подальше.
– Добрый день. Вы тоже новосел? – спросил он. – Давайте помогу.
