Читаем без скачивания Внутренняя линия - Владимир Свержин

— Да вы не волнуйтесь, Надежда Акимовна! Мы переночуем и уйдем.

— И то правильно. Храни вас господь. И вот что, милая! Вы Оленьку здесь оставьте, пока не осмотритесь. Коли что — скажу, что внучка моя. И вам сподручней, и мне веселей.

ГЛАВА 13

«Политика — искусство создавать факты, шутя подчинять себе события и людей. Выгода — ее цель, интрига — средство. Повредить ей может только порядочность».

Верховой казак из передового дозора осадил коня перед воеводой и, прежде чем заговорить, осенил себя крестом:

— Отец родной, там… — наездник поперхнулся, — душегубство лиходейское! Свят-свят-свят!

Федор Згурский исподлобья глянул на побледневшего храбреца, прошедшего с ним сквозь огонь, стужу и вражью силу не одну сотню верст.

— Нам чем грозит?

— Может, и ничем. А только сколь живу, такого злодейства не видывал.

— Кого ж там убили-то?

— А бог весть кого. Их там тыщи!

Воевода оглянулся. Отдохнувший после диковинной стоянки поезд царского посольства растянулся на узкой разбитой дороге чуть ли не на треть версты. Лихие наездники атамана Варравы сновали здесь и там, надзирая за спокойствием окрестных мест и вселяя уверенность в думного, хотя и вечно пьяного, дьяка и его спутников.

— Далеко ли отсель?

— Вперед полверсты.

— Ладно, поглядим, что там за смертоубийство стряслось. Обозу стоять! Стрельцы — у возов в караул! Варрава, отдели казаков в разъезды — пусть наметом по округе пролетят, да глянут, все ли тихо.

— А ты куда, побратим? — приближаясь к воеводе, спросил ватажный атаман.

— Поеду гляну, что там за беда приключилась.

Згурский хлестнул коня и, сопровождаемый казаком из передовой сторожи, галопом помчался вперед. Саженях в двухстах впереди дорога начинала забирать в гору. Там же, где подъем заканчивался, открывался ужасающий вид. Как и обещал дозорный, зрелище, представшее пред сызмальства привыкшим к крови шляхтичем, заставило побледнеть и его.

У самой земли до горизонта были установлены квадратные деревянные рамы. К углам каждой врастяжку был привязан человек. Сквозь сотни, тысячи распятых подобным образом тел пробивались наискось срезанные стволы молодого бамбука. Должно быть, казнь свершилась несколько дней назад — тела многих были подъедены дикими зверями, и ужасающий смрад висел над равниной, черные тучи мух с гулом роились над местом казни. Згурскому, да и стоящим рядом всадникам сторожи, не внове было видеть растерзанные тела на поле боя, но представить столь лютую казнь никто из них дотоле не мог. Они смотрели, как пришибленные, не смея начать спуск и леденея душой.

— Это ж какой бисов потрох на такое решился?! — подъезжая к замершему воеводе, выругался казачий атаман. — Уж не наш ли князюшка, Лун Ван?

— Возвращаемся! — Его слова привели Згурского в чувство. — Это место проклятое! Надо искать иную дорогу.

— Поди ее тут сыщи. День, а может, и два потерям.

— Здесь ехать нельзя! Тут столько смертной муки в воздухе растворено, что всяк, проехавший этим путем, и трех дней не проживет.

— Ишь ты. — Варрава покачал головой. — Откуда ж тебе сие ведомо?

— Не знаю, — воевода пожал плечами, — но только как будто Бог меня сейчас надоумил.

— Чудно. А не надоумил он тебя, кому в голову пришла задумка подобные засеки ставить?

Згурский поглядел на него удивленно. Странным был не вопрос. Совсем недавно его бы самого заинтересовала особа, способная на столь жестокое злодеяние. Но сейчас Згурский почувствовал, что знает ответ. И не просто знает, а, кажется, всегда знал.

— Это дорога на Бейджин. Кратчайшая дорога. Несчастные, подле нее убиенные, лучше всякой заставы оберегают столицу от повстанцев. Здесь смерть обитает. Эти тоже против государя воевали, стало быть, для своих они вдвойне опасны.

— Чудно ты говоришь, Федор.

— Сам дивлюсь. Но с той поры, как у Лун Вана побывал, точно внутри какое оконце открылось.

— А когда это ты у него побывать спромогся?

— Ну так пока вы отдыхали да пировали.

Варрава настороженно глянул другу в глаза:

— Федор, ты не сбрендил ли? Вместе с нами ж трапезничал. Потом, видать, лишку хлебнул, в травке под деревом храпака задал.

— Не путаешь? Я точно помню — Лун Ван оставил вас пировать, а мы с ним чародейством перенеслись в чертог каменный. Там он мне небылицы всякие сказывал: мол, дед он мне. Чувствую: не князь он вовсе — самый что ни на есть адский демон.

— То ты, Федор, с устатку зелена вина перебрал! Как есть, перебрал. — Варрава положил руку на плечо воеводе. — Лун Ван, как обоз царский в свою землю вывел, по делам умчался, а дети его с нами безотлучно находились. Дочка — вон как хороша. Взглянет, как огнем обдаст. Все на тебя зыркала. На здешних девок, мелких да плосконосых, ни на перст не походит. И на наших тоже. — Он почесал затылок. — Но хороша!

— Лун Ван сказывал, что это моя мать.

— Чего? Куда ж мать, когда она тебе в дочери годится!

— Я ж говорю — демон.

— Да не. Когда б демон был, он бы на нас потраву навел или какую иную каверзу удумал. А мы — живехоньки, здоровехоньки.

— Видать, он по мою душу приходил.

Казак с опаской поглядел на побратима:

— Ну ты ж ни-ни?

— Вот те святой истинный крест — ни посулам, ни уговорам не поддался! Но коли доведется домой вернуться, даю обет поставить в именьице своем, что у Сретенских ворот, церковь с колокольней, дабы малиновым звоном демонов прочь гнать!

— Ох, голова-головушка, — махнул рукой Варрава, — шо ж тебе на шее не сидится. Ладно, воевода, коли ты нынче силой небесной умудренный, будь по-твоему, в объезд потянемся.

Тысяча тысяч повстанцев осаждали Бейджин. Стены и башни столицы Поднебесной сотрясались под ударами огромных камней, выпущенных баллистами. Небо было почти закрыто летящими в обе стороны бамбуковыми стрелами. Сталкиваясь, они производили сухой треск, так что издали казалось, будто само небо трещит и вот-вот рухнет на город. Глиняные шары с промасленной, вымоченной в земляном масле паклей, вспыхивая шаровыми молниями, обрушивались на опустевшие дома по ту сторону городских стен. Тяжеленный, окованный бронзой таран, вырубленный из огромного бревна, подкатывался к воротам под защитой высоких осадных башен, полных лучников. Смертные крики людей, ржание лошадей оглашали пригороды, знаменуя третий день штурма.

Но вдруг в один момент все стихло. Длинный запыленный обоз, сопровождаемый горсткой верховых, появился среди лагеря повстанцев, и те молча склонились, увидев ехавшего впереди всадника. Каким-то чудом новость о его появлении молнией облетела осаждающих. И они, вмиг прекратив яростную атаку, начали откатываться к своим позициям. Неведомо как новость перемахнула через полуразрушенные стены Вечного города, и защитники так же остановились, словно боясь применять оружие.

— Это что ж такое деется? — ошарашенно оглядываясь на склоняющихся перед кортежем повстанцев, спросил атаман Варрава.

— Ума не приложу, — столь же дико озираясь по сторонам, заверил воевода. — Может, они нас за кого другого приняли?

— За кого ж другого? Они своему государю карачун готовят!

В это мгновение ворота заскрежетали и стали открываться. Ни один мятежник даже не шелохнулся.

— Вот же диво дивное!

Царское посольство начало медленно втягиваться в крепость.

— Федор, ты-то хоть спроси, что сие означает. Такого же отродясь не бывало, чтоб сечу, точно по божьему мановению, враз бросали. Я как это войско под стенами увидел, думал — все, конец пришел!

— Я тоже, — кусая ус, пробормотал Згурский.

Какой-то вельможа в желтых одеждах, с павлиньими перьями на шлеме, подскочил к голове отряда и начал бойко тараторить — видимо, слова приветствия.

— Братик названый, — все никак не приходя в себя, прошептал Варрава, — ведаешь ли, что сей боярин речет?

— Ведаю, — растерянно кивнул Згурский, осознавая, что понимает до мелочей каждую фразу. — Он утверждает, что счастлив видеть меня, что своим появлением я снимаю осаду с города. Что с детства помнит древнюю рукопись, в которой говорится: если Юй Луну не отворяют ворота, он открывает их пламенем, ибо он есть пламень, рожденный молнией.

Генерал Згурский сложил свежий номер газеты пополам, затем еще раз пополам и крепко сжал зубы, чтобы не скомкать утренний выпуск и не запустить им в угол. Сообщение о предстоящем отъезде генерала Брусилова ставило крест на возникшей было надежде. Как человек, несколько лет жизни посвятивший военно-дипломатической службе, по сути, разведке, он отлично помнил один из постулатов тайной войны: если агент побывал в руках вражеских спецслужб, как бы убедительно ни выглядела его дальнейшая история, каждое его слово под огромным подозрением, и сам он больше не годится для работы.