Воцарилась гнетущая тишина. Когда Рафаэль наконец заговорил, голос у него был хриплый:
— Ты думаешь, что это я приказал стрелять?
Анни внимательно посмотрела на него, и ей стало легко, потому что она поняла, как ему тяжело было ее слушать.
— Нет, — ласково проговорила она. — Я так не думаю. Но, Рафаэль, там были твои люди. На них была твоя форма, они сидели на твоих лошадях держали в руках твои мечи и ружья. Ты несешь за них полную ответственность, и ты не можешь это отрицать.
Рафаэль вскочил со скамьи и повернулся к Анни спиной, но по его опущенным плечам она видела, как ему плохо. Ей хотелось успокоить его, но она не могла… никак не могла высказать ему свою поддержку.
— Я не отрицаю, — после долгого молчания сказал он, повернувшись к ней лицом. — Правда, сейчас я уже ничего не могу изменить, но я обещаю. Я обещаю, что все виноватые будут наказаны. Они будут отстранены от своих обязанностей и преданы суду.
Анни кивнула.
Однако выражение лица Рафаэля не изменилось. Он погрозил ей пальцем.
— Но, Анни Треваррен, вы ответите мне за ваши дела. Видит Бог, как мне хочется выпороть вас за то, что вы подвергли себя и мою сестру такой опасности, но я воздержусь от этого. Я напишу вашим родителям. Думаю, Патрику будет интересно узнать, как поживает его старшая дочь в Бавии.
Анни вздохнула, но ни слова не сказала о том, что в эту авантюру не она втравила Федру, а Федра — ее.
Она сразу представила какую громкую и долгую лекцию ей придется выслушать, если родители узнают о грозивших ей опасностях, которым она подвергала себя из простого любопытства. Вне всякого сомнения, ее вольной жизни придет конец, и хорошо еще, если ее не запрут дома в Ницце. Хотя Шарлотта и Патрик Треваррен никогда не усердствовали, доказывая свои родительские права, и были весьма терпимы в мелочах, например, когда она забиралась на деревья или на каменные стены, но они не воспитывали в своих дочерях и не поощряли безрассудство.
То, что натворила Анни, положит конец их терпению.
Рафаэль еще несколько мгновений не отрывал глаз от Анни, но понять что-нибудь по его лицу было невозможно, потом он повернулся и ушел из сада.
— Барретт! — было последнее, что услышала Анни.
Черт знает что с этим возвращением, думал Рафаэль примерно через час, когда лежал в принесенной в его комнату и поставленной возле камина ванне, отогреваясь чуть ли не в кипятке. Все вокруг него рушилось. Рушилась его жизнь. А он всю неделю и в седле, и на привале думал только об Анни Треваррен.
Рафаэль потянулся за кисточкой и бритвой, которые так же, как бутылка бренди, находились на столике рядом. Он взялся за бритье. Мечтательница мисс Треваррен, похоже, избавилась от своих иллюзий, грубовато, правда, но теперь она о многом думает не так, как раньше.
Взять, например, ее мнение о некоем Рафаэле Сент-Джеймсе, принце Бавии… Рафаэль усмехнулся и, взяв в одну руку зеркало, другой стал тщательно выбривать себе горло. Она наверняка пересмотрела свое романтическое отношение к нему и больше не будет требовать, чтобы он с ней спал.
Рафаэль встряхнул бритву и стал сбривать бороду со щеки. Надо же, он должен был бы почувствовать облегчение, избавившись от навязчивой девицы, а он разочарован. За это время, пока Анни была недосягаема, она как будто еще больше похорошела, а его решение держаться от нее подальше, вроде претерпело некоторое изменение. Ему было больно узнать, что она считает его тираном, который заслужил, чтобы его свергли, но когда она рассказала ему о побоище, устроенном его солдатами, он пришел в отчаяние.
Анни права. Даже то, что он не знал о происшедшем, не избавляет его от ответственности. Пусть он не давал приказ стрелять, но это его армия и он отвечает за нее. У него стало противно на душе, едва он подумал о том, какие еще преступления творились и творятся его именем в других городах и деревнях Бавии.
Ничего удивительного, что люди не верят ему, как бы он ни старался расположить их к себе.
Рафаэль покончил с бритьем, отложил бритву и зеркало и потянулся за бренди. Около двухсот солдат находятся в Моровии, и он уже приказал Барретту собрать их всех перед дворцом на рассвете. Рафаэль даст возможность участникам избиения на рыночной площади самим признать свою вину, хотя он очень сомневался в успехе. Анни и Федра выйдут на балкон, естественно, их никто не увидит, и они попробуют отыскать тех, кого, может быть, запомнили.
Одним глотком он опорожнил рюмку, поставил ее на стол и стал мыться.
Беда не ходит одна, Сент-Джеймс, с явной неохотой вынужден был признать Рафаэль. Нет, пока займемся этой бедой.
Через час, не успев лишь постричься, Рафаэль спустился по парадной лестнице, однако за обеденным столом его ждали только Чандлер Хэзлетт и Фелиция Ковингтон. Сильным разочарованием стало для него отсутствие Анни Треваррен. Федры тоже не было, но Рафаэль вынужден был признать, что это к лучшему. Ему еще надо немного времени, чтобы успокоиться, а пока лучше не говорить с сестрой.
У Чандлера был озабоченный вид, хотя он старался держать себя в руках, зато Фелиция разволновалась не на шутку.
— Барретт мне сказал, что вы утром собираете тут всех солдат, которые служат в Моровии, — заметила она Рафаэлю, когда разлили суп. — Думаете, это разумно? Похоже, вы надумали наказать…
Рафаэль в задумчивости посмотрел на Чандлера.
— Барретт стал много говорить. Придется мне его приструнить.
Фелиция побледнела, и в ее прекрасных карих глазах появилось беспокойство. Она взяла ложку, но рука у нее так дрожала, что она была вынуждена положить ее обратно.
— Еще не хватало, чтобы вы наказывали Эдмунда, — прошептала она, словно не желая, чтобы Чандлер ее слышал, но добилась обратного результата. Чандлеру стало любопытно узнать, что так волнует Фелицию. — Он знает, что может мне доверять, и вам бы тоже не мешало это знать!
Рафаэль довольно долго прожил на скудном солдатском пайке, изредка добавляя к нему зайца, так что сейчас получал особое удовольствие от прекрасно приготовленных блюд. Отпив вина, он спросил:
— Уж не о своем ли брате вы беспокоитесь?
Единственный брат Фелиции, Джереми Ковингтон, служил лейтенантом в Моровии.
Брат и сестра очень дружили, но Джереми был ровесником Люсиана, поэтому Рафаэль едва ли перекинулся с ним парой слов.
— Да, — с необычной страстностью проговорила Фелиция. — Я не хочу, чтобы мятежники убили моего Джереми. Не хватало еще, чтобы вы стали наказывать солдат Моровии за то, что они вас защищают.
Уголком глаза Рафаэль видел, что Чандлер Хэзлетт напряженно вслушивается в их разговор и даже подался вперед, не скрывая своего интереса.
