Мы не можем согласиться с тезисом о нелокализуемости индивидуального сознания, если хотим быть последовательны с точки зрения исходных методологических положений, которые были приведены выше. Если в основе индивидуального сознания лежит та же высшая нервная деятельность, то логически неизбежным становится признание его локализуемости, его реализуемости определенным мозговым субстратом, тем же, который реализует высшую нервпую деятельность. Противоположное толкование (представление о том, что локализуется только высшая нервная деятельность, но не индивидуальное сознание) логически несовместимо с идеей единства высшей нервной деятельности и сознания и безусловно означает приближение к характерному идеалистическому отрыву учения о сознании от учения о мозге, о котором мы уже упомянули вскользь выше.
Soukal поэтому совершенно прав, указывая, что представление Muller о нелокализуемости сознания сохраняет силу, только если имеется в виду сознание общественное. Относить же этот тезис к сознанию индивидуальному, значит обречь себя на философскую путаницу[30]. Отсюда следует, что и с подходом Müller мы также полностью согласиться не можем. Но не подлежит сомнению, что в трактовке Muller немало обоснованного и интересного. К фактам же, вызвавшим скептические высказывания Müller в адрес проблемы «бессознательного», так же как к соображениям по этому поводу Weinschenk мы еще вернемся.
Наконец, несколько слов об охарактеризованной выше работе Fessard. Fessard, как и Weinschenk положительно решает вопрос о локализуемости сознания. Но в отличие от Weinschenk он не связывает сознание лишь с деятельностью ретикулярной формации мозгового ствола и допускает возможность непосредственого вовлечения в активность сознания более широко распространенных мозговых систем, в том числе систем коры. Fessard обсуждает также, в какой степени исчерпывается роль, которую играют в деятельности сознания экстракортикальные структуры, только облегчающими или тормозящими эффектами. Аргументы Fessard, представляющие бесспорный интерес в нейрофизиологическом плане, основаны на анализе тонких особенностей структуры нейронных сетей и говорят в пользу того, что эта роль носит значительно более сложный характер (непосредственного «участия в интеграции»). Эти аргументы отражают дух трактовок, которые все более упрочиваются в современной нейрофизиологии, подчеркивая зависимость особенностей психики и высшей нервной деятельности от функционального взаимодействия нервных структур, локализованных на разных уровнях мозговой оси.
Так же как Weinschenk, Fessard вовсе не затрагивает вопрос о социальной детерминированности сознания. Его подход к проблеме сознания остается чисто физиологическим, и потому он вынужден рассматривать лишь частный аспект этой большой темы. Данные Fessard относятся к степени ясности сознания, к механизмам «уровня бодрствования», к связи процессов интеграции со строением нервных сетей и т. п. Но они имеют лишь косвенное отношение к проблеме сознания, понимаемой как проблема «отношения». Поэтому коренной вопрос теории сознания-сочетание данных физиологии и психологии, зависимость содержания сознания как «отношения», от состояния «уровня бодрствования» и, наоборот, влияние содержаний сознания на процессы и характеристики мозговой деятельности — в работах Fessard и представляемого им направления даже не ставится.
§56 Тема «бессознательного» как один из аспектов общей теории сознания
Мы можем теперь подытожить причины, заставившие нас предварить анализ проблемы «бессознательного» рассмотрением вопроса о сознании.
Приведенный выше краткий обзор не оставляет сомнений в распространенности биологизирующего подхода к проблеме сознания — подхода, при котором понятие сознания отождествляется по существу с понятием «сложных форм интеграции опыта». В работах, написанных сторонниками этого подхода, содержится немало ценных данных о физиологических механизмах, на которые опирается интегрирующая активность мозга, однако в них неизменно оттесняется на задний план, если не полностью выпадает, проблема сознания как «отношения», вопрос о специфических регулирующих функциях сознания, а тем самым следовательно, и вопрос об отношении сознания к психическим явлениям и к формам высшей нервной деятельности, развертывающимся неосознанно.
Неоднократно упоминавшийся нами последний Римский симпозиум [118], посвященный рассмотрению проблемы мозговых механизмов осознаваемого опыта («Brain and conscious experience»), дал немало убедительных доказательств этого. На нем в ряде докладов были приведены интересные новые данные о физиологических и морфологических механизмах мозговой деятельности, но лишь значительно реже поднимался в дискуссиях вопрос о дифференцированной роли разных из этих механизмов в условиях осознаваемой и неосознаваемой работы мозга. А в результате все обсуждение вопроса о мозговых механизмах «осознаваемого опыта» («conscious experience») проходило без четкого выделения моментов, которые для этой «осознаваемой» мозговой активности являются наиболее характерными. Подобные тенденции можно проследить в заслушанных на конгрессе сообщениях морфологов Colonnier и Andersen, в обобщающих докладах Eccles и Adrian, в очень важных для общей теории работы мозга сообщениях Bremer, Mountcastle, Creutzfeld, Phillips и др. Только в докладе Mac Key, отчетливо отразившем подход к проблеме сознания с позиций современной теории биологического регулирования, а также в сообщениях Jasper и Sperry с соавторами содержались более настойчивые попытки выявления моментов, о которых можно предполагать, что они соучаствуют в какой-то степени в определении осознаваемого или, напротив, неосознаваемого характера работы мозга.
Таковы трудности, на которые неизбежно наталкивается биологизирующий подход к проблеме сознания. Не ставя этой проблемы как проблемы «отношения», не связывая ее анализ с современными общими представлениями о моделирующей активности мозга, об отражении действительности сознанием на основе ее «презентированности» последнему[31], биологизирующая трактовка безнадежно утрачивает доступ именно, к тому, что в категории сознания выступает как наиболее характерное. Проблема сознания фактически замещается значительно более общей проблемой механизмов нервной интеграции, причем факт этого смешения категорий нередко остается незамеченным. Вопрос же о «бессознательном» при таком понимании также снимается: совершенно очевидно, что говорить об особенностях «бессознательного» можно лишь в том случае, если эти особенности противопоставляются особенностями работы мозга, обусловливающим осознание.
Что же касается социологизирующего подхода к проблеме сознания, типа хотя бы представленного в исследовании Müller, то, как мы видим, его характерной слабой стороной является недостаточно четкое разграничение между понятиями сознания индивидуального и сознания общественного. В этих условиях проблема «бессознательного» также оказывается устраненной, хотя и по другой причине: в «социологизирующие» теории сознания представление о «бессознательном» может проникнуть лишь при его крайнем идеалистическом заострении, в условиях которого оно теряет, естественно, всякое научное значение.
Мы видим, таким образом, как тесно связана судьба вопроса о «бессознательном» с проблемой сознания в ее более широком понимании. Вопрос о «бессознательном» возникает по существу как особая тема лишь при определенном подходе к проблеме сознания и решается во многом в зависимости от того, как эта более общая проблема интерпретируется. Это обстоятельство отчетливо выступило в частности на Московском симпозиуме по проблеме сознания 1966 г. [71]. Поскольку исходной методологической позицией для подавляющего большинства докладов на этом совещании являлась концепция сознания как «отношения», биологпзпрующие подходы к проблеме сознания на симпозиуме почти не прозвучали. Это предрешило и методологически адекватную в большинстве случаев постановку вопроса о физиологических механизмах сознания. В докладах Н. И. Гращенкова и Л. П. Латаша, а также В. И. Кремянского и др. были показаны весьма интересные возможности разработки этого вопроса, не приводящие к нежелательному соскальзыванию в общую теорию механизмов мозговой интеграции и подчеркивающие, напротив, специфические аспекты физиологической трактовки сознания. А тем самым была облегчена возможность правильной трактовки и проблемы «бессознательного», которая легко вписывалась в рамки преобладавших на этом симпозиуме общих теоретических трактовок.
