Галина подошла к детям и присела на корточки перед сыном.
– Малыш, сейчас я тебе скажу очень важную вещь. Эта добрая тетя, которая ехала с нами из больницы, – твоя мама, а эти милые ребята – твои братья. Так получилось, что в младенчестве ты оказался у меня, но твоя настоящая семья здесь.
Гена растерялся, а потом вдруг заплакал, но Анна, воспитавшая четверых детей, быстро сориентировалась. Она наклонилась и что-то долго шептала малышу на ушко. Мальчик улыбнулся и посмотрел на тех, кто его окружает:
– А так бывает?
– Конечно, бывает, – улыбнулась Аня. – А теперь идите все в дом.
Галина с Анной остались одни.
– Я сказала ему, что у него теперь есть две мамы, которые обе очень его любят, и он может жить то с одной, то с другой, – мило улыбнувшись, произнесла женщина.
– Спасибо тебе за все. – Галина обняла подругу.
– Подожди здесь, я сейчас приду.
Анна вышла через 20 минут с маленькой Зойкой на руках. Ребенок размазывал слезы по щекам.
– Галя, если ты знаешь, где ее родные, отвези ее к ним. Я не отказываюсь от дочери и всегда буду ждать ее здесь, но малышка должна знать, где ее кровь. Если сможешь убедить родственников Зои привозить малышку ко мне, хотя бы на лето, я буду очень благодарна.
– Анна, ты что? – Галина разрыдалась.
– Так правильно, Галя, так правильно. Зойке я все объяснила и сказала, что всегда буду рада ее видеть.
Галина подъехала к дому Геннадия Покровского и посмотрела на спящую девочку, одетую в яркие цыганские одежды. Страх сковал сердце, но женщина знала, что она должна заплатить по счетам, которые ей выставила жизнь. Она взяла мобильный телефон, вышла из машины, чтобы не разбудить ребенка, и набрала номер.
– Слушаю вас, – ответил Гена.
– Гена, это Галина. Я возле твоего дома, спустись, пожалуйста, у меня серьезный разговор.
По тону женщины Покровский понял, что та хочет сказать что-то очень важное.
– Инна, Арсений, я спущусь ненадолго вниз, не волнуйтесь. Скоро приду.
– Хорошо, любимый, – донеслось из гостиной.
Возле подъезда стояла красивая цыганка с чуть выпирающим животиком. Какое-то неясное волнение теснило грудь, а ощущение радости наполняло сердце.
– Галя, ты ждешь ребенка? – воскликнул мужчина. – Поздравляю тебя! Ты хорошо себя чувствуешь? С сыном все в порядке?
– Гена, прости меня, если сможешь. Твоя дочь умерла пять лет назад в таборе, но у нее родилась здоровенькая девочка, которую назвали Зойкой.
Геннадий схватился за сердце и стал ловить ртом воздух.
– Родной, прости меня. В машине спит твоя внучка, я привезла ее домой.
Слезы хлынули из глаз мужчины, он рванул к машине, распахнул дверь и увидел крошечную девочку, так похожую на его дочь. Гена осторожно поднял драгоценное тельце и прижал к себе.
– Гена, женщина, которая вырастила ее, хотела бы хоть иногда общаться с малышкой, – напоследок крикнула Галина.
Геннадий согласно кивнул головой и побежал в дом, куда снова возвращалось счастье.
– Инна, Арсений, Игнат! – громким шепотом позвал мужчина. – Наша Зойка вернулась!
Три головы появились в дверном проеме – перед ними стоял счастливый мужчина и прижимал к груди маленькую девочку.
Суп из топора
Только тот, у кого есть огонь, варит суп из топора.
М. Шнеерсон
Марте нравились американские небоскребы. Пусть квартира съемная, полупустая, но зато с двадцать седьмого этажа весь мир кажется далеким-далеким. А сейчас к тому же пеструю суету вечернего Манхэттена скрывала пелена дождя. Это успокаивало. Дождевая стена как будто отделила Марту от того, что осталось там, в прошлом. Разрыв с мужем дался ей невероятно тяжело. Не спасали даже молодость и неукротимая энергия. Хотелось лечь и умереть. Только здесь, в Америке, она наконец почувствовала себя свободной. Свободной и любимой. Ее Стив был с ней. Да, ему сорок пять, он взрослый, уверенный мужчина, он старше ее на двадцать лет – но это неважно. Главное – они вместе. Ради него Марта отбросила прошлое, разрушила все, что создавала последние пять лет. И она не жалеет.
Только рана в душе все никак не закроется, все болит и кровоточит. Она так и будет болеть, пока…
Марта прижалась лбом к холодному от дождя стеклу.
– Загрустила? Я же здесь. – Стив обнял ее сзади, слегка уколов жесткой, начинающей седеть бородкой.
Марта постаралась ответить как можно веселее:
– Да вот кормить тебя нечем. – В холодильнике одиноко плесневел кусочек сыра, оставшийся от прежних жильцов, да в буфете скучали несколько чайных пакетиков. – Придется суп из топора варить.
Он вздрогнул, больно сжал ее плечи. Откуда она знает?!
Но тут же взял себя в руки. Она, нежная, яркая – единственная! – конечно, не знает и не может знать, сколько значит для него эта глупая фраза.
– Ничего, я не голоден. То есть голоден, но совсем не так…
Блузка, из глубокого выреза которой так соблазнительно виднелась нежная ложбинка между пышными грудями Марты, полетела в сторону. Молния юбки жалобно скрипнула…
Прикосновения Стива заставляли Марту вздрагивать, погружая в какую-то темную и в то же время огненную глубину. В его руках она чувствовала себя фантастическим музыкальным инструментом, состоящим из множества стонущих от страсти струн. Еще, еще, еще…
Он выматывал ее так, что после любви она мгновенно проваливалась в сон.
Сегодня Марта спала беспокойно. Ей снилась полная веселая женщина, которая держала ее на руках и приговаривала:
– Пойдем, дочка, суп из топора варить.
Но даже во сне Марта точно знала: эта женщина – не мама…
Стив нежно гладил спящую по голове и думал, что эту юную, но уже столько перестрадавшую женщину послала ему сама судьба. Как награду за все испытания, за все беды, за все потери. Теперь у него есть все, чтобы быть счастливым.
Почти все.
Святослав
– Изя, Святослав, ну-ка сядьте как следует! Коленки с сиденья убрать!
Мальчишки покосились на отцовский затылок и более-менее чинно устроились на заднем сиденье потрепанной «пятерки». Только головы их как будто сами собой разворачивались к заднему стеклу, за которым убегала к горизонту серая асфальтовая лента, все дальше и дальше унося их от сверкающих соленых брызг, горячего песка и неправдоподобно яркого неба. Да, смотреть в боковые окна совсем не так интересно. Но с отцом не поспоришь. В свои десять лет Изя и Святослав усвоили это твердо.
Братья были похожи почти как две капли воды. Жаркое солнце Евпатории согнало с Изиного лица голубоватую «сердечную» бледность, и теперь от старшего (пусть всего на пять минут) брата его отличала только худоба.
