Само собой, за сорок две минуты, которые мы провели в супермаркете, мы встретили наших бывших соучеников: Дэвида Кимбла (тогда: самый маленький ученик во всем выпуске; теперь: без сомнения, самый маленький водитель грузовика в стране) и Элизабет Кауэн (тогда: все думали, что она будет плохо переносить самолет всю оставшуюся жизнь; теперь: стюардесса в компании «Эйр Лингус»). Оба были удивлены, увидев нас с Джинни вместе спустя столько времени, и — надо ли говорить? — оба сделали неправильный вывод. Мы с Джинни предприняли такие неуклюжие попытки их разубедить, что, казалось, что мы просто врем от смущения. Потом мы, нагрузившись пакетами с едой, поехали к Джинни, и, пока она готовилась к своим занятиям на следующий день, я приготовил нам макароны. Мы откупорили бутылку вина, сели на пороге заднего крыльца, а потом просто пили вино и разговаривали, глядя в сад. Мы вспоминали прошлое и наши тогдашние планы на будущее, а еще мы говорили про то, что происходит у нас в жизни сейчас. Потом мы говорили про смерть Эллиота и про чувства, которые она у нас вызвала. Это был искренний, часто очень прямой разговор, который может возникнуть только между людьми вроде нас — старыми друзьями и бывшими любовниками: наши судьбы переплетались, а история наших отношений уходила так далеко в прошлое, что казалось, у нее нет начала. Настроение у нас было уже не таким грустным, зато более интимным, более рефлексивным — в такой атмосфере могло произойти все что угодно, но я знал, что ничего не произойдет. Это было совсем не то что в старые времена. Сейчас каждое действие имело свои последствия, и мы это понимали.
Я повернулся к Джинни и улыбнулся:
— Странно, да?
Она тоже улыбнулась.
— Ты и я сидим на заднем крыльце дома твоей мамы, — продолжал я. — Сколько раз мы уже вот так здесь сидели?
— Много. — Джинни поставила свой бокал на землю и перевела взгляд на дальний угол сада. — Я грущу по маме, понимаешь? — сказала она после паузы.
— Да. Само собой.
— Знаю. Так оно и есть. Я не уверена, что «грущу» — подходящее слово, Мэтт. Без нее я чувствую, что чего-то не хватает. Какой-то части меня больше нет. — Она снова подняла бокал. — Иногда я пытаюсь с ней разговаривать. Знаю, что это только в моем воображении, но это лучше, чем ничего. Я представляю себе, как мы сидим за кухонным столом и я рассказываю ей о своих новостях — про школу, про Иэна, про мое отношение к миру, — а она слушает. И от одной мысли, что она слушает, мне становится легче. Странно, не правда ли, что тебе становится легче только от того, что кто-то тебя слушает. Мама всегда умела выслушать. О чем бы я ни болтала, она слушала меня так, как будто это самое важное в жизни. А сейчас, когда ее нет, мне кажется, что все хорошее, что было в моей жизни благодаря ей, тоже ушло. — Джинни вздохнула. — Извини, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Я начинаю тебя доставать, да?
— Нет, — ответил я. — Ничего подобного. Я рад, что ты можешь говорить об этом со мной, только и всего.
Джинни улыбнулась:
— Конечно. Я могу говорить об этом с тобой. — Она посмотрела на меня с любопытством. — Вижу, ты хочешь меня о чем-то спросить. Спрашивай.
Я засмеялся.
— Ты права. Но это не столько вопрос, сколько… Я не знаю. Просто до сих пор никто, кого я знал — ну, с кем я был близок, — не умирал. Мои дедушки и бабушки умерли, когда я был еще маленьким, и после того никто не умирал, разве что какой-нибудь дальний родственник. Когда я встретил тебя тогда в «Кингс Армс» и ты сказала, что твоя мама умерла, я и понятия не имел, через что ты прошла.
— Понимаю, о чем ты. Пока мама не заболела, я тоже понятия об этом не имела. Всю жизнь были только я и она. Я никогда не видела отца и никогда не хотела его видеть. Поэтому, понимаешь, мы были как бы вдвоем против всего мира, и так должно было быть всегда — как это могло вдруг оборваться? Мама казалась мне вечной, я думала, что мы всегда будем вместе. И когда она сказала мне, что больна, это меня просто вырубило. В двадцать восемь лет я поняла, что мама не вечна и что мы не будем все время вместе… — голос Джинни задрожал.
— Успокойся, — сказал я. — Не надо расстраиваться.
— Ничего, — сказала Джинни, глубоко дыша. — Я в порядке, Мэтт. — Она улыбнулась. — Тебя не должно пугать, если кто-то расстраивается. Это естественно. Ты не можешь просто убежать или не делать чего-то лишь из-за того, что это тебя расстраивает. — Она засмеялась. — Тебе всегда не нравилось, когда я плачу при тебе, правда?
— Да, в общем, — тихо сказал я. — Но только из-за того, что я не знал, как тебя утешить.
— В этом все дело, — сказала она. — Иногда не надо утешений, иногда все, что тебе нужно, — это чтобы кто-то посочувствовал тебе.
— Не знаю, что бы я сделал, если бы кто-то из моих родителей умер. Да, я все время жалуюсь, как они меня раздражают, отравляют жизнь и так далее, но если бы их не стало, то мне бы их не хватало всю жизнь.
— Ты должен сказать им об этом. Хорошо во всей этой истории с мамой было только то, что я могла сказать ей, как я люблю ее, и что, когда придет время, она поймет, как много для меня значит.
— Знаешь, я думал об этом, — начал я. — Ты можешь не верить, но это правда. Я пытался представить себе, что я говорю своим родителям, как я их люблю и все такое, но не знаю… Вряд ли они бы поняли. Это классно, что у тебя так было с мамой, но мои и понятия не имеют, что делать с эмоциями. Да, мы любим друг друга и все такое, но вот сможем ли мы когда-нибудь сказать друг другу об этом? Не знаю… Наверное, для нас лучше, если мы не говорим про это. В смысле, для некоторых людей это хорошо, но для других…
Джинни улыбнулась.
— Понимаю, о чем ты. Такие отношения не возникают просто так, из ниоткуда. Думаю, мы с мамой были ближе друг к другу, чем обычные мамы и дочки, потому что у нас больше никого не было — только она и я.
— Иногда мне кажется, что я с самого детства ни разу нормально не разговаривал с папой. По крайней мере, в детстве мне хотелось с ним разговаривать, и если он не был занят на работе или в саду, то мы разговаривали. Но я помню, что чаще всего мы просто молча шли куда-то: он — большими шагами, а я безнадежно пытался за ним поспеть. Хоть это меня и утомляло, в его глазах была радость оттого, что я хотя бы старался.
— Твой папа любит тебя, я знаю, — сказала Джинни.
Я кивнул.
— И мама тоже.
Я опять кивнул.
— Ты, наверное, думаешь — зачем я это все тебе говорю?
Я кивнул еще раз.
— А говорю я это только по одной причине: как бы ты ни был уверен в чьей-то любви, всегда приятно об этом услышать.
Мы замолчали на некоторое время, наслаждаясь ситуацией. Я в первый раз подумал, как бы это было — снова поцеловать Джинни. Я подумал об Эллиоте и о том, что до сих пор не мог понять, что значила для меня его смерть. И наконец, я подумал о своих родителях и попытался представить себе жизнь без них. Многое из того, что говорила мне Джинни, было правильным. Мысль, что родители — неизменная часть твоей жизни, и они будут в ней всегда, безусловно обеспечивала определенный комфорт. Может быть, подумал я, нужно начать воспринимать мир, каким он есть, а не таким, каким я его хочу видеть? Но сколько я ни пытался представить свою жизнь без родителей, сколько ни старался вообразить дыру на том месте, где должны были быть они, у меня ничего не получалось.
