Естественно мы не будем отрицать гуманности революціоннаго правительства, которая была за ним признана таким антиподом революціи, каким неизбѣжно был в. кн. Ник. Ник. Он говорил своему племяннику Андрею в Тифлисѣ 9 марта: "Единственное спасеніе я вижу в лозунгѣ новаго правительства — безкровная революція, но ручаться, конечно, нельзя. Народная ненависть слишком накипѣла и сильна". Готовы мы в общем признать, что именно Керенскому, в силу исключительной роли, которую ему пришлось играть, и ореола, окружившаго его имя, принадлежит как бы честь проведенія в жизнь лозунга: " государственная жизнь не проливает крови". Но сам Керенскій проявил так мало чуткости в своих воспоминаніях к описываемой им современности, что счел для себя возможным помѣстить в текстѣ такія строки: "Люди правые меня упрекали и упрекают еще за мою снисходительность в отношеніи лѣвых, т. е. большевиков. Они забывают, что, если бы я дѣйствовал в соотвѣтствіи с принципами, которые они выдвигают, я должен был примѣнить режим террора, не налѣво, а направо, и что я не имѣл права проливать кровь (!!) большевиков, не пролив потопов крови (couler des flots de sang), в первые недѣли революціи, когда я рисковал авторитетом и престижем в глазах масс, сопротивляясь требованіям жестокой расправы (peine atroce) с Царем, со всѣми членами динаcтіи и их служителями". Вот это изложеніе, почти приближающееся к изложенію тѣх мемуаристов, которые с излишним усердіем желают изобразить народную стихію в февральскіе и мартовскіе дни насыщенной кровожадными инстинктами, мы должны рѣшительно опровергнуть, как очень далекое от того, что было в дѣйствительности, династіи придется говорить особо, и, думается, роль Временнаго Правительства и министра юстиціи выяснится с достаточной отчетливостью[118]. Поэтому ограничимся пока лишь бѣглыми иллюстраціями в дополненіе к тому, что сказано уже было для характеристики настроенія толпы в первые дни революціи в связи с описаніем эксцессов в отношеніи к офицерам. Это будет нѣкоторым коррективом к показаніям строгих мемуаристов, обличающих революцію.
1.Кордегардія Таврическаго дворца
Нельзя отрицать, что в первые дни Петербург пережил пароксизм лихорадки массовых арестов, временно превративших далее зданіе Таврическаго дворца, гдѣ, по выраженію Зензинова, билось "сердце русской революціи", в какую-то революціонную кордегардію. Мемуаристы лѣваго сектора русской общественности — Керенскій не представляет в данном случаѣ исключенія — всемѣрно стараются снять с себя отвѣтственность за насилія, учиняемыя именем революціи, и довольно рѣшительно отклоняют приписываемую им иниціативу в дѣлѣ "самозащиты" революціи. То было инстинктивное, самопроизвольное устремленіе масс, носившее "партизанскій характер". Руководители революціи пытались лишь регулировать анархическую иниціативу самозванных групп, придав ей нѣкоторым образом законную форму. Так поясняет Суханов в своих "записках". "Самочинныя группы, одна за другой — вспоминает он — подносили членам Исп. Ком. ...написанные ими приказы об арестах, как невинных, так и дѣйствительно опасных; как безразличных, так и на самом дѣлѣ зловредных слуг царскаго режима... Не дать своей подписи в таких обстоятельствах, значило, в сущности, санкціонировать самочинное насиліе, а, быть может, и эксцессы по отношенію к намѣченной почему-либо жертвѣ. Подписать же ордер, означало в одних случаях пойти навстрѣчу вполнѣ цѣлесообразному акту, в других — просто доставить личную безопасность человѣку, ставшему под подозрѣніе. В атмосферѣ разыгравшихся страстей нарваться на эксцессы было больше шансов при противодѣйствіи аресту, чѣм при самой процедурѣ его. Но я не помню ни одного случая ( и даже могу утверждать, что такого не было ), когда тот или иной арест состоялся бы по постановленію Исп. Ком. или по иниціативѣ его. С перваго момента революція почувствовала себя слишком сильной для того, чтобы видѣть необходимость в самозащитѣ подобным способом"[119].
Память нѣсколько измѣнила мемуаристу, и факты далеко не всегда совпадают с его категорическим утвержденіем. Как ни скромны документальные слѣды этих дней в архивах, но они говорят об иниціативѣ, проявленной членами Исп. Ком.: вот, напр., "приказаніе", отданное подп. Ст. Шиманскому "отправиться на основаніи полученных свѣдѣній для производства ареста б. предсѣдателя Совѣта министров Бориса Штюрмера и доставить его в помѣщеніе Государственной Думы" — приказаніе помѣчено датой 8 ч. 45 м. утра 28-го и подписано за предсѣдателя военной комиссіи Врем. Ком. Гос. Думы ст. лейт. с. р. Филипповым, не состоявшим даже членом Исп. Ком.[120].
Само собой разумѣется, что иниціатива ареста правительственнаго аппарата принадлежала не взбунтовавшейся солдатской толпѣ, а руководителям движенія, которые в первый момент исходили в гораздо большей степени из соображеній революціонной цѣлесообразности, чѣм гуманности. Для объясненія этого естественнаго послѣдствія возстанія, когда борющаяся сторона пыталась изолировать и обезвредить представителей старой власти, вовсе нѣт надобности становиться в искусственную позу безупречнаго революціоннаго Дон-Кихота. Сам Керенскій разсказывает, что Думскій Комитет поздно вечером 27-го, приняв временныя бразды правленія, рѣшил арестовать старое правительство в Маріинском дворцѣ (очень сомнительно, чтобы такое постановленіе Врем. Комитета существовало, но какія-то попытки в этом отношеніи были сдѣланы, как устанавливает процитированный выше документ из архивов военной комиссіи). Еще раньше, даже до формальнаго образованія Врем. Комитета, по распоряженію уже диктаторствовавшаго в кулуарах Керенскаго было отдано в революціонном порядкѣ предписаніе об арестѣ предсѣдателя Гос. Совѣта Щегловитова. Это вновь разсказал сам Керенскій в нѣсколько противорѣчивом повѣствованіи о событіях первых дней революціи, и разсказ его подтвердил в своих воспоминаніях литовскій депутат Ичас. По словам Керенскаго, в толпѣ, собравшейся в Тавр. дворцѣ, говорили о необходимости суровых мѣр в отношеніи представителей и защитников стараго режима и интересовались его "мнѣніем". Керенскій отвѣтил, что тѣ, кто особенно опасны, будут немедленно арестованы, и назвал Щегловитова, тут же приказав, чтобы послѣдній немедленно был к нему приведен (tut amené sur le champ devant moi). Отпадает таким образом приводимая Сухановым и другими, распространенная при посредствѣ "очевидцев" версія о том, что какой-то студент, "неизвѣстно по чьему распоряженію", арестовал Щегловитова, пригласив к себѣ на помощь с улицы случайную группу вооруженных солдат. Надо думать, что тогда же было дано распоряженіе и об арестѣ мин. вн. д. Протопопова, задержать котораго пыталась еще в 11 ч. утра по собственной иниціативѣ какая-то группа инсургентов при помощи солдат Преображенскаго и Волынскаго полков, которых еще не было в Таврич. дворцѣ (эту совершенно неправдоподобную версію приводит Керенскій).
Щегловитов был приведен. По всѣм почти воспоминаніям проходит сцена, разыгравшаяся в кулуарах между предсѣдателем Думы и считающим себя на дѣлѣ диктатором лѣвым депутатом[121]. Из этих мемуарных версій выберем ту, которую дает Ичас: он был не только непосредственным свидѣтелем, но и дѣйствующим лицом; его изложеніе привлекает своей ясной простотой — затерянное к тому же среди газетных сообщеній, оно менѣе извѣстно, чѣм воспоминанія Керенскаго, Родзянко, Суханова, которыя легко сравнить между собой. В то время, когда "300 членов Думы" бродили по "унылым залам", ожидая рѣшенія Временнаго Комитета, "два студента с саблями наголо" ввели Щегловитова и обратились к Ичасу с вопросом: гдѣ Керенскій? "Я велѣл отвести Щегловитова в приставскую комнату и сказал, что сам пойду за Керенским" — разсказывает Ичас. Керенскій отвѣтил: "сейчас приду, пусть подождут". "Минут десять мы его ждали. Тѣм временем толпа с улицы уже проникла в помѣщеніе и стала окружать нас. Керенскій прибѣжал в комнату и громко спросил, озираясь: кто меня звал? Тогда студент, конвоировавшій Щегловитова, указал на арестованнаго. Керенскій взволнованным голосом спросил: "Так вы — Щегловитов?" и... прибавил: "Ив. Гр., вы тот человѣк, который может нанести самый опасный удар ножем в спину революціи, и мы вас в такой момент не можем оставить на свободѣ". При этих словах вышел из своего кабинета, окруженный членами Комитета, предсѣдатель Гос. Думы Родзянко: "Ив. Гр., как вы сюда попали? А. Ф., вѣдь в Комитетѣ постановленія об арестѣ его не было?" "Я еще до избранія Комитета распорядился его арестовать" — отвѣтил Керенскій. "Так пойдемте в кабинет, обсудим этот вопрос. Ив. Гр., пойдемте со мной, посидите, пока мы обсудим этот вопрос" — продолжал Родзянко, протягивая Щегловитову руку. Тогда молодой студент с саблей оборвал предсѣдателя Думы: "Не по вашему распоряженію мы его арестовали и не можем отпустить его с вами". "Отведите г. Щегловитова в министерскій павильон и приготовьте ему кровать" — распорядился Керенскій и вошел вмѣстѣ с комитетскими в кабинет предсѣдателя"[122]...
