в цепи и бросят в темницу, к которой вы никогда не найдете дороги, тем более что она будет находиться за пределами страны. Следовательно, вам нужно немедленно приступить к поискам. Когда вы найдете камни, вам надо будет вернуться в Иерусалим и дать в местной прессе следующее объявление: „А.M. желает встретиться с А.Г., чтобы завершить известное обоим дело“. Но не рассчитывайте воспользоваться этим средством в надежде поймать меня в ловушку. Знайте: никакими пытками никому не удастся заставить меня признаться в том, где я прячу вашу жену, а если бы даже страдания и заставили меня выдать тайну, охранникам дан приказ убить княгиню, если я не приду за ней сам, один, и не произнесу пароля. Выбор за вами».
— Подлец! — пробормотал Морозини, комкая в кулаке письмо, которое Адальбер поспешил у него изъять.
— Может, дашь мне прочесть?
— Извини!.. Я… мне кажется, я схожу с ума!
— И есть от чего, — согласился археолог, дочитав письмо. — А теперь объясни мне, — добавил он, прикуривая сигарету и засовывая ее в рот друга, губы которого побледнели как мел, — объясни мне прежде всего вот какую штуку: что это за камни?
Альдо рассказал ему и о камнях, и обо всех тех приключениях, какие ему пришлось пережить с тех пор, как он, оставив Лизу за столиком на террасе, вышел из отеля. Адальбер умел слушать: он ни разу не перебил князя. Впрочем, Морозини рассказ помог овладеть собой: описывая случившиеся события, он анализировал происшедшее в последние часы. Тем не менее, когда он заканчивал свое повествование, на глазах его блестели слезы.
— Похоже, ты близок к отчаянию… Ради бога, держи себя в руках! — прошептал Адальбер, не глядя на друга.
— Со мной такое в первый раз… Но скажи, как ты думаешь, есть ли у меня хоть малейшая надежда найти эти проклятые изумруды, а значит — увидеть снова мою жену?
— Мне не нравится, что ты говоришь «есть ли у меня»! А обо мне ты случайно не забыл? Поиски камней для пекторали были нашим общим делом. Ее окончательное восстановление — тоже наше общее дело. И мы не успокоимся, пока не найдем Лизу, она-то, в отличие от этих пресловутых изумрудов, вполне реальна. Поэтому мы станем искать ее, а не их, мой мальчик, и будем соблюдать при этом все предложенные нам условия: не ставя в известность полицию и делая вид, что больше всего на свете озабочены тем, как бы нам найти «Свет» и «Совершенство». Мы же не впервые самостоятельно проводим расследование…
— Но прежде, чем вслепую броситься на поиски, может быть, лучше сделать кое-что еще. Я повидаюсь с Гольбергом, дам ему слово выполнить его просьбу, касающуюся изумрудов, и у него не останется никаких оснований для того, чтобы задерживать у себя Лизу…
— Дитя мое, сколько тебе лет?.. Я сказал бы: пятнадцать, в лучшем случае — шестнадцать! Что за глупая наивность! Ты полагаешь, он поверит твоему слову?
— До сих пор никому и в голову не приходило поставить его под сомнение!
— Никому не приходило, а ему пришло. Лучшее тому доказательство — то, что он приказал похитить Лизу еще .до того, как закончилась твоя с ним беседа. Ты ошибаешься, говоря: «У него нет никаких оснований»; напротив, у него есть все основания верить, что тебе уже слегка поднадоели древнееврейские сокровища и потому тебе вовсе не хочется становиться «сверхсрочником» в этом деле. Однако добавлю, что отнюдь не собираюсь отговаривать тебя от откровенного разговора с этим Гольбергом, хотя при этом, по-моему, камень за пазухой тоже не помешает!
Морозини прикурил новую сигарету, но на этот раз руки его уже не дрожали. Он понял, как ему следует действовать, а это всегда было для него лучшим средством обуздать тревогу. Тем временем Видаль-Пеликорн снова взял в руки письмо и принялся изучать его.
— Эй! Послушай, а тут, оказывается, есть постскриптум! Ты заметил?
— Нет… Ну, и что же там, в этом постскриптуме?
— Что сначала надо искать в Масаде, потому что…
— Потому что изумруды находились у изгнанного вождя ессеев в момент, когда его убили, так? — перебил друга князь. — Он надеется, что этот достойный человек успел где-то там закопать их, прежде чем отдать Богу душу, и рассчитывает, что я смогу перевернуть тонны скальной породы и каменных развалин в поисках его вожделенных камней!
— Ишь, какой важный! Он рассчитывает не на тебя одного, но и на меня тоже. Тут есть несколько весьма лестных слов по части моих археологических талантов…
Ну и прекрасно! Отправляйся туда, если тебе это улыбается. Что до меня, то я хочу только найти Лизу. И как можно быстрее!
— Каким образом? Пойдешь к губернатору? Устроишь допрос Великому Раввину? Возьми-ка перечитай письмо — и ты поймешь, что Лиза может погибнуть, если ты предпримешь что-то в этом роде!
— Понимаю, но прежде всего я хочу отыскать мальчишку. Ведь именно он приходил сюда за ней. Я хочу узнать, куда он ее отвел…
— А знаешь, сколько еврейских мальчишек живет в этом Святом городе? Мне кажется, что для Лизы было бы лучше всего, если бы мы и впрямь отправились в Масаду. Нужно сделать вид, что мы повинуемся и делаем все так, как нас заставляют делать.
— Возможно, это разумное решение, но я никуда не поеду, прежде чем не попытаюсь еще раз встретиться с Гольбергом. Он же не убьет мою жену только из-за того, что я сейчас отправлюсь в Большую синагогу и попрошу его поговорить со мной, а не брошусь немедленно к Масаде.
— Действительно, ты можешь так поступить, — согласился Видаль-Пеликорн. — Это не повлечет за собой тяжелых последствий. А еще можно расспросить портье. Если он дважды за один вечер видел мальчика, то наверняка запомнил его и, может быть, знает, откуда тот взялся?
Но портье, как выяснилось, никогда прежде не видел мальчика и ничего не мог о нем сказать.
— Такие люди, как он, воспринимают наш отель как место греха и погибели, — сказал портье с явным презрением, — и у парнишки должны были быть очень веские причины для того, чтобы два раза подряд явиться сюда. Но если его сиятельство пожелает, мы могли бы известить полицию…
Нет-нет, благодарю вас, — поспешил отказаться от предложенной помощи Морозини. — По-моему, нет никакого смысла впутывать полицию в подобное дело… в общем, не имеющее большого значения…
Похищение Лизы — дело, «не имеющее большого значения»! Произнеся эту святотатственную для него фразу, Альдо почувствовал стыд, но разве он мог из-за каких-то неосторожных слов позволить подвергнуть даже малейшим страданиям ту, которую он
