Может быть, когда все кончится и отец ее переделает мир по тому плану, который подсказывает ему его извращенная фантазия, она сможет найти себе дом где-нибудь. Ей бы хватило маленького домика у моря, она с удовольствием расстанется со своим ненужным королевским саном, как со старой змеиной кожей. Но что же делать до тех пор?
Мириамель перевернулась на другой бок и уткнулась в грубое одеяло, чувствуя, как ее постель и весь корабль покачиваются в нежных, но крепких объятиях моря. Слишком этого всего много; слишком много мыслей, слишком много вопросов. Она была совершенно обессилена. Ей хотелось только, чтобы ее обняли, защитили, чтобы время скользило мимо, пока она не проснется в более приветливом мире.
Она плакала тихо, прерывисто, безутешно, постепенно погружаясь в сон.
День пролетел. Мириамель лежала в темной каюте, то впадая в дремоту, то пробуждаясь.
Где-то наверху вахтенный просигналил закат. Никакого другого звука, кроме плеска волн или притушенного крика птиц. Корабль был почти пуст: матросы сошли на берег Винитты.
Мириамель не удивилась, когда дверь каюты тихонько приоткрылась, и кто-то опустился на постель возле нее.
Палец Аспитиса коснулся ее лица. Мириамель отвернулась, сожалея, что не может снова стать ребенком и жить на берегу океана, не знающего килп, океана, волн которого бури касались лишь слегка, тут же исчезая при золотистом восходе солнца.
— Моя леди… — прошептал он. — О, мне ужасно жаль. С вами плохо обошлись.
Мириамель ничего не сказала, но его голос подействовал на нее успокаивающе, как бальзам для ее беспокойных мыслей. Он снова заговорил о ее красоте, о ее доброте. В своем лихорадочном состоянии она понимала всю пустоту этих слов, но его голос был так сладок, он придавал ей уверенности, он ее успокаивал, усмирял, как норовистую лошадь. Когда он скользнул к ней под простыню, она ощутила тепло его кожи, гладкой и упругой. Она протестующе забормотала, но в ее протесте не было уверенности. В какой-то мере это было добрым жестом с его стороны.
Его губы коснулись ее шеи. Руки гладили ее властно, как бы прикасаясь к чему-то прекрасному, только ему принадлежащему. Слезы снова подступили к глазам. Исполненная одиночества, она тянулась в его объятия, не могла оставаться равнодушной к его ласкам. Часть ее существа жаждала, чтобы ее не отпускали, окружили успокоительным теплом, поместили в безопасную гавань, подобную той, в которой мягко покачивалось на якоре «Облако Эдны» — вдали от бурь, носившихся по океану; другая часть хотела вырваться на свободу и броситься навстречу опасности. В самой глубине ее таилась еще одна тень — темная тень сожаления, железными цепями прикованная к ее сердцу.
Слабый свет, просачивавшийся в дверь, бросал блики на кудри Аспитиса когда он прижимался к Мириамели. А вдруг кто-нибудь войдет? На двери нет задвижки, нет задвижки. Она сопротивлялась. Неправильно истолковав ее испуг, он снова шептал ей о ее красоте.
Каждый завиток его волос был изыскан, имел свое строение, был не похож на остальные, как одно дерево отлично от другого. Голова его казалась лесом, а тело его в темноте — далекими горами. Она легонько вскрикнула, не в силах устоять перед этим неумолимым напором.
Время незаметно исчезало во мраке, а Мириамель чувствовала, как ее куда-то уносит. Аспитис снова заговорил.
Он любит ее, любит за доброту, ум и красоту.
Его слова, как и ласки, были ей непонятны, но они успокаивали ее. Ей не нужна была лесть, но перед его силой и уверенностью она не могла устоять. Он любит ее, хоть немного, он может спрятать ее, укрыв ее тьмой, как плащом. Она затаится в чаще спасительного леса, пока в мире снова не воцарится порядок.
Корабль мерно качался в колыбели волн.
Он защитит ее от тех, кто хочет ей зла. Он никогда не покинет ее.
Она отдалась ему наконец. Была боль, но были и обещания. Мириамель на большее и не надеялась. Этот урок жизни она уже усвоила.
Переполненная новыми ощущениями, которые вызывали в ней неловкость, Мириамель тихо сидела за обеденным столом напротив Аспитиса, перекладывая еду с одного края тарелки на другой. Она не могла понять, зачем граф заставил ее сидеть с ним в этой ярко освещенной комнате. Она не понимала, куда девалась ее влюбленность.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Солдат постучал в дверь и вошел.
— Мы поймали его, господин, — сказал стражник. Радость оттого, что ему удалось исправить ранее допущенную ошибку явственно слышалась в его голосе. Мириамель напряглась.
Стражник отошел, и двое его товарищей втащили Кадраха, который буквально висел между ними. Казалось, ему трудно держать голову. Избили они его, что ли? Мириамель почувствовала острое сожаление. Она надеялась, что монах просто исчезнет, так чтобы больше никогда его не видеть. Легче было ненавидеть его, когда его не было рядом.
— Он пьян, господин Аспитис, — сказал стражник. — В стельку. Мы его разыскали в «Крылатом Угре» на восточной пристани. Он уже купил себе билет на торговое судно, но как дурак надрался и проворонил его.
Кадрах поднял невидящие глаза, лицо его обмякло от отчаяния. Даже через стол Мириамель могла уловить запах вина.
— Д'лж'н был отыграться. Мог бы. — Он качнул головой. — Может, и нет. Не везет. Вода поднимается…
Аспитис поднялся и обошел вокруг стола. Он протянул руку и ухватил монаха за подбородок, зажав его сильной рукой. Он заставил Кадраха поднять лицо, пока их глаза не встретились.
Граф повернулся к Мириамели.
— Он и раньше так делал, леди Мария?
Мириамель беспомощно кивнула. Ей так не хотелось участвовать в этом.
— Бывало.
Аспитис снова обратился к монаху.
— Какой странный человек! Почему бы ему просто не покинуть службу у вашего отца, вместо того чтобы убегать так по-воровски? — Граф обернулся к своему слуге. — Ты уверен, что ничего не пропало?
Тот потряс головой.
— Ничего, мой лорд.
Кадрах попытался освободиться от хватки Аспитиса.
— У м'ня свое золото. Ничего не украл. Нужно бежать… — Его глаза неуверенно задержались на Мириамели. — Опасная буря… погибнем. Опасность.
Граф Эдны отпустил подбородок монаха и вытер руку о скатерть.
— Боится бури? Я знал, что он плохо переносит качку, но все равно… очень странно. Если бы он был моим вассалом, спина его здорово пострадала бы от такой проделки. Мы никак не можем поощрять его за то, что он посмел покинуть свою подопечную. Он больше не будет делить с вами каюту, прелестная Мария. — Улыбка графа была натянуто ободряющей. — Может быть он вообще потерял рассудок или у него разыгралось воображение от вина. Он говорит об опасности, но сам и является ее источником, насколько я вижу. Он будет сидеть взаперти на «Облаке Эдны», пока я не возвращу вас в Наббан, тогда мы вручим его Матери Церкви для дисциплинарных мер…
— Взаперти? — спросила Мириамель. — Но это не…
— Я не могу оставить его на свободе, чтобы он вам досаждал, приставая к вам, моя леди. — Граф обернулся к стражникам. — Трюм вполне подойдет ему. Дайте ему воды и хлеба и наденьте колодки на ноги.
— О нет! — Мириамель пришла в ужас. Как бы ни презирала она монаха за его трусливое предательство, мысль о том, что на живое существо наденут цепь и бросят его в темный трюм.
— Прошу вас, леди, — голос Аспитиса был мягок и тверд одновременно. — Я должен соблюдать порядок на собственном суде. Я предоставил вам убежище и этому человеку вместе с вами. Он был вашим опекуном. Он обманул ваше доверие. Я до сих пор не уверен, что он у меня ничего не украл или что он не пытался продать здесь в Винитте какие-нибудь сведения о моей тайной миссии. Боюсь, что вам придется предоставить подобные мужские дела мне, милая Мария. — Он махнул рукой, двое стражников вывели спотыкающегося Кадраха.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Мириамель почувствовала, как на глаза ее навернулись слезы. Они покатились по щекам, и она резко вскочила со стула.
— Простите меня, граф Аспитис, — пробормотала она, пробираясь к двери вдоль стола. — Мне хочется прилечь.
