раньше была на острове посередине озера, — сказал Эрик.
— Только не забывайте, что это особое мнение непризнанных ученых. Когда-то Ньютон сказал, что не следует привносить научную истину в религию, иначе религия станет ересью. Точно так же нельзя привносить религиозную истину в науку, иначе наука превратится в пустые мечтания.
— Великая пирамида в Гизе тоже стоит на скале, — неожиданно сказала Леона.
— Может быть, в древности там, как и здесь в наше время, был скалистый остров в озере.
— Слово «эксперимент» наводит на мысли. Алтарь, стоящий у нас за спиной, на самом деле — уменьшенная в соответствии с размерами помещения копия алтаря Рамзеса Второго, известного как Абу-Симбел, который находится выше по течению Нила. У Абу-Симбела есть интересная особенность. Он спроектирован так, чтобы солнечные лучи падали на него под прямым углом.
После этих слов главного художника все повернулись к огромному пластиковому алтарю, стоявшему недалеко от стола. Они ужинали прямо у ног огромных каменных изваяний, лица которых можно было разглядеть, только задрав голову.
— Сейчас этот алтарь перенесли на вершину холма, чтобы его не затопило водохранилище Асуанской плотины, а раньше он был рядом с Нилом. Прямо напротив этого вырубленного в скале алтаря, над противоположным берегом Нила, восходит солнце. По мере того как оно поднималось вверх, тень, отбрасываемая горами на противоположном берегу, опускалась ниже и ниже, словно с алтаря медленно спадало покрывало, и он постепенно освещался солнечными лучами. Наконец, солнце полностью освещало алтарь, но представление на этом не заканчивалось. Алтарь был рассчитан таким образом, что с подъемом солнца угол падения лучей изменялся, они через вход постепенно проникали внутрь, и в определенный момент освещали статую воплощения бога солнца Рамзеса Второго, сидящую во внутреннем зале. Рамзес просыпался от падавших на него лучей, и в Египте начинался день. Это было чудесное представление с участием солнечного света. Ведь в Египте не бывает дня, чтобы солнце не появилось на восточном небосклоне.
— Эрик, вы очень хорошо рассказали об Абу-Симбеле. А как он связан с пирамидами?
— Мы упускаем из виду, что древнеегипетские постройки часто имели функцию неких устройств. Я не археолог, поэтому подробно рассказать не смогу, но все же… Я чувствую, вполне вероятно, что Великая пирамида некоторым образом… не знаю, как сказать… была устройством, выполнявшим функцию вроде управляемых компьютером прожекторов.
— Эрик по гороскопу Рыба, так что есть смысл прислушаться к его предчувствиям. Я тоже думаю, что пирамида Хуфу — это не просто усыпальница царя, — сказала Леона.
— Если Пол тоже думал, что Великая пирамида — это какое-то устройство, но при этом не мог использовать ее для эксперимента, поскольку она — собственность правительства Египта, то можно предположить, для чего он построил здесь ее копию.
— Эрик, Леона, это замечательная трактовка. Только прислушайтесь и к мнению режиссера, — сказал Тофлер. — Мы не исследователи пирамид, а съемочная группа. Как мы и хотели, на улице начинается дождь. По прогнозу, через час это будет сильнейший ливень с ураганом. У нас не будет более подходящего вечера, чтобы снять сцены сто двадцать три, сто двадцать один и сто двадцать пять. Так что, господа, срочно начинаем готовиться.
— Как и предполагалось, осталось неясным, что же такое пирамиды, — сказал предприниматель. — Только, Леона, один момент очевиден: вы — редкая для Голливуда интеллигентная суперзвезда.
— Точно, Леона. Полностью согласен, — сказал, поднимаясь, Эрвин Тофлер. * * *
В половине десятого Леона Мацудзаки в сопровождении троих членов съемочной группы стояла на скалистой поверхности посреди ливня с ураганным ветром и пляшущих вокруг волн.
Все заглушал грозный рев урагана. Продолжительные завывания ветра. Громкий стук дождя по камням. Грохот волн, беспрерывно бьющихся о скалы. Из-за всего этого говорить можно было только крича прямо в ухо собеседнику.
Невозможно было отличить бьющие по щекам и ногам крупные капли дождя от срывающихся с гребней волн брызг морской воды.
Все работники были в виниловых плащах. Раскрывать зонты, разумеется, не было смысла. Капюшоны и полы плащей развевались под напором дикого ветра; казалось, их вот-вот совсем сорвет. Несмотря на грохот бури, Леона слышала, как плащи хлопают по промокшим джинсам коллег.
— Как только я подам знак, поверни за тот угол и беги к входу в пирамиду. Поосторожней с волнами. Еще немного терпения!
Члены съемочной группы бегом скрылись за углом пирамиды. Двое побежали к входу, где стоял режиссер, один остался около угла. Встав боком к Леоне, он с портативной рацией, прижатой к уху, следил за режиссером в ожидании его сигнала.
Леона осталась одна в абсолютной темноте, наполненной завываниями бури и отдающимися в животе ударами разбивающихся о скалы волн.
Буря и мощный дождь терзали Леону, не считаясь с ее звездным статусом. Лицо и плечи болели от бивших по ним тяжелых капель.
Хотя стоял август, все ее тело дрожало от холода, а может быть, и от страха. По сигналу она должна была выбежать из-за угла и очутиться в свете направленных на нее прожекторов, увидеть улыбающиеся лица мужчин из съемочной группы. Но пока она оставалась за кулисами, приходилось в одиночку терпеть окружающую ее тьму.
Леона терпеливо ждала, пытаясь согреться, обхватив себя обеими руками, в то время как бурный ветер вокруг нее играл струями ливня, которые с грохотом рушились на камни, словно кто-то выплескивал водопады воды из огромных ведер.
Буря разыгралась не на шутку. Казалось, что, если не пригнуться и не переступать постоянно обеими ногами, ветер может отбросить ее в сторону. Хорошо еще, если отбросит к пирамиде; а если в море, в бушующие волны, то это конец.
Если хоть немного поддаться страху, губы тоже начнут дрожать вместе с телом. Она подумала, что крупным планом в этой сцене ее снимать не будут, но все-таки лучше, чтобы губы не дрожали.
На Леоне было только платье из тонкой белой ткани, наподобие тех, которые надевали древнеегипетские танцовщицы. С плеч на грудь спускалось крупное ожерелье. Залитое водой, оно казалось непомерно тяжелым для продрогшего тела.
Легкая ткань платья, промокшая под ливнем, плотно облепила ее фигуру. Леона понимала, что через нее все просвечивает. Волосы совершенно намокли, и по ним в рот постоянно стекала то ли дождевая, то ли морская вода. Туфли тоже были полны воды. Ногам было неприятно чувствовать прикосновение их промокшей кожи.
Ей почудилось, что ее готовятся принести в жертву. Ее одну оставили стоять здесь, посреди бешеного дождя, ветра и морских волн, как жертву во имя всего человечества.
Достаточно было чуть ослабить самоконтроль, и она расплакалась бы в любую минуту. Привыкшая к постоянным похвалам звезда, впервые столкнувшаяся с таким обращением, она начинала злиться и уже
