нас было не так много.
— А машина? Может, вы ее запомнили?
Конрад Енсен просиял:
— А как же! Я смолоду неплохо разбирался в машинах. У него был большой и почти новый черный «вольво», тридцать второго или тридцать третьего года выпуска. Я помню точно, потому что тогда больше всего на свете мечтал о такой мощной машине.
Когда я уходил, он добавил:
— По-моему, жену сторожа и калеку можно не принимать в расчет. Ну, и меня, конечно. И тогда, если убийца живет в нашем доме, выбор у вас небольшой. Лично я бы на первое место поставил еврейку, а на второе — американца, хотя и люблю поговорить с ним о футболе. Но тут в самом деле трудно сказать наверняка, так что я вам не завидую.
С последним выводом я охотно согласился, хотя его предположения о виновнике убийства не разделял. Сам же Конрад Енсен все меньше казался мне главным кандидатом на роль убийцы. В списке подозреваемых он переместился ближе к концу.
5
Даррел Уильямс заполонил собой весь дверной проем. Его улыбка была такой же широкой, а рукопожатие — таким же крепким и беззаботным, как и в нашу прошлую встречу. Но, переступая порог, я невольно подумал, что очередная наша беседа будет не столь дружелюбной. У меня появилось к нему несколько важных вопросов, которые, как я надеялся, позволят проверить, насколько хороший он дипломат.
Рассказ о магнитофонной записи не произвел на него такого сильного впечатления, как на других жильцов. Он похвалил меня за то, что я разгадал изощренный замысел преступника, но добавил, что в США такое не редкость. Потом с обезоруживающей улыбкой признал: выходит, и он тоже попадает в разряд потенциальных убийц. Правда, у него нет ни мотива, ни орудия преступления. Он, как подтвердила жена сторожа, вернулся домой около восьми и примерно до без пяти десять сидел у себя в одиночестве и читал, а потом вышел на короткую вечернюю прогулку. Вернувшись, остановился, чтобы обсудить результаты футбольного матча с Конрадом Енсеном. Других людей он в подъезде и на лестнице не видел до тех пор, пока они не очутились перед запертой дверью в квартиру Харальда Олесена и следом за ними не прибежали остальные жильцы.
Первое время наш разговор шел мирно. Однако, когда я спросил, как звали его норвежскую подружку, с которой он поддерживал отношения в 1945–1948 годах, Даррел Уильямс сразу перестал улыбаться.
— Конечно, у нее есть имя, — резко ответил он. — Но я понятия не имею, сохранила ли она девичью фамилию, а разыскивать ее не собираюсь. Я не имею никакого отношения к убийству и не понимаю, при чем здесь моя тогдашняя подружка.
Я не сдавался и заявил, что тем не менее буду ему весьма признателен, если он сообщит, как ее звали. Даррел Уильямс заявил, что не хочет отвечать — по крайней мере здесь и сейчас. Разговор делался все тягостнее. После вопроса о подружке Даррел Уильямс заметно насторожился. Еще больше американец посуровел, когда я спросил о его банковском счете. Он понимал, что подобные вопросы неизбежно всплывают в ходе следствия, и лично ему скрывать нечего. Однако нашел мою просьбу «крайне неудобной» и, после короткой паузы, сказал: «Прежде чем покажу вам свои банковские книжки, мне придется проконсультироваться с послом. Иначе возникнет прецедент, последствия которого трудно предвидеть». Вряд ли его поступок создаст прецедент, попробовал сострить я, ведь немногие живущие в Осло американцы могут похвастать, что их соседи по дому — герои Сопротивления. Но мой собеседник без тени улыбки решительно покачал головой.
Я не ожидал получить ответы на другие мои вопросы и тем не менее задал их. Сначала спросил, в курсе ли он деятельности в Норвегии и других странах во время войны американской разведывательной организации под названием «Бюро стратегических служб», или БСС, которая позже влилась в новую американскую разведывательную организацию под названием ЦРУ. Глаза Даррела Уильямса немедленно потемнели. Он выпрямился в кресле и ответил, что, будучи кадровым дипломатом, обладающим доступом к секретным сведениям, он, конечно, знает о существовании таких организаций и их вкладе в борьбу с коммунизмом. На следующий вопрос о том, принимал ли он лично участие в работе одной из таких организаций, Уильямс ответил шаблонной фразой, которой, наверное, всех дипломатов обучают в первую очередь:
— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.
Пока я не знал, имеет ли Даррел Уильямс какое-либо отношение к убийству. Однако его поведение резко изменилось. Он уже не был таким обаятельным, как в нашу первую встречу. До конца разговора сидел сосредоточенный и настороженный. Мне пришло в голову неожиданное сравнение. Несмотря на внушительную фигуру, он все меньше и меньше походил на медведя и все больше — на тигра, готовящегося к прыжку. Когда я спросил, часто ли посольство селит своих сотрудников в Торсхове, Даррел Уильямс ответил, что о других таких случаях не слышал, но он не специалист по жилищной политике посольства, и, наверное, в данном случае пришлось учитывать много разных факторов. Ему предложили эту квартиру, и он не возражал: понравилась и сама квартира, и ее местоположение.
Оставалось два последних, самых важных вопроса. Даррел Уильямс был крайне напряжен, и я мысленно приготовился к тому, что он вот-вот набросится на меня. Из предосторожности даже чуть-чуть отодвинул от него свой стул, прежде чем взорвать бомбу.
— Вам когда-нибудь приходилось убивать?
Даррел Уильямс не вскочил с кресла, но глаза его метали молнии. Я почти не сомневался, что он снова откажется отвечать, сославшись на то или иное дипломатическое правило, но он, подумав, ответил на удивление сдержанно:
— Поскольку вы задали личный вопрос, который никого, кроме меня, не затрагивает, с радостью вам отвечу. Летом сорок четвертого года я, молодой солдат, попросился в передовые части. После высадки в Нормандии мы наступали на Париж. Отчетливо помню лица двух человек, которых я убил: молодого светловолосого немецкого солдата и темноволосую молодую француженку. Да, я никогда их не забуду, хотя в последнее время они являются мне уже не так часто, и я могу с этим жить. У обоих на рукавах была свастика, и обоим предлагали сдаться, но они отказались. Мы выполняли приказ и рисковали жизнью ради освобождения Франции и других оккупированных стран от нацизма. Я никогда не жалел, что пришлось участвовать в войне… — Он немного помолчал, а затем продолжал: — О тех двоих я знаю точно. Но во время наступления постоянно завязывались перестрелки, погибло много людей, поэтому не могу ручаться, что больше никого не лишил жизни. Но это было
