— А что для вас живопись? Вся жизнь?
— Ну нет. Не вся, слава богу. Просто большая ее часть. Я не могу по-другому. Я такой родился.
— А что в меньшей части?
— У меня есть свои тайны. Хотя это звучит достаточно пошло, я понимаю. Вы слышали когда-нибудь, чтобы говорили о мужчине: «В нем есть загадка»? — произнес он, томно закатив глаза. Ирина засмеялась.
— Вот видите. Загадок во мне нет, это ваша, женская прерогатива. У меня есть частная жизнь, закрытая от остальных. Скажем так.
— Это есть у каждого человека.
— Нет. Далеко не у каждого. Люди примитивны в своем большинстве, как амебы.
Раза два он рисовал ее в состоянии глухого раздражения, которое изо всех сил старался не выплескивать наружу. Сеансы прошли в полном молчании. А она все чего-то ожидала. И дождалась…
Портрет был почти готов. Она его еще не видела. Стас сказал, что закончит его через неделю, а позировать больше не надо. Она сидела на проклятой скамье, ей казалось, что она приросла уже к ней, к этим облезлым доскам, и не могла даже думать. В голове была пустота. А он бросал на нее быстрые взгляды, к которым она так и не смогла привыкнуть.
— Ирина, скажите, у вас есть дочь? — спросил он с непонятной интонацией. Сначала она вообще не поняла, о чем он спрашивает, и смотрела на него с недоумением. А на задворках сознания нарастала паника, постепенно охватывая все ее существо.
— Что? — вяло и беспомощно переспросила она.
— У вас есть дочь? — спокойно повторил он свой вопрос, в котором не было второго смысла. — Вы извините, что я вторгаюсь в вашу семейную жизнь. — До этого он никогда не задавал ей подобных вопросов.
— У меня есть сын, — жестко ответила Ирина. Как ей это удалось, она сама не понимала. Она в тот момент ничего не понимала. Если бы вдруг Стас доковылял до нее на своих изуродованных ногах и отвесил ей пощечину, потрясение было бы меньшим. Ведь она сразу даже и не вспомнила о своей дочери, не осознала, что вспомнила. Лишь испугавшись, поняла, в чем причина этого страха.
— Извините, что спросил, — сказал он спокойно. — Я обычно не лезу в личную жизнь. И не люблю, когда лезут в мою. — После чего продолжил свое дело уже в полном молчании. А Ирина сидела и лихорадочно думала, что же он успел увидеть у нее на лице. «Откуда он знает? Откуда? Ведь об этом не знает никто. И знать не может». Через некоторое время, слегка придя в себя, она уже начала себя ругать. На воре и шапка горит, вспомнила поговорку. Да ничего он не знает и знать не может. Это был случайный вопрос, который случайно попал в точку. Случайный и вполне безобидный. А ты уже испугана, почти парализована страхом. Так нельзя. Надо держать себя в руках, иначе эти сеансы закончатся полным помешательством.
Она не помнила, ушла из мастерской, закрыв дверь с облегчением. Как будто ее выпустили после допроса из тюрьмы, и только на улице она поняла — свободна.
Дома страх поутих, но не прошел. А вечером у нее созрел план. Она решила поговорить с Авербухом. Не зря же он напускал тумана вокруг Кричевского. Он тоже на что-то намекал. На что? Какие у Стаса белые пятна в биографии? Она все равно узнает. Так просто это ему не пройдет. Она не лягушка, чтобы ее препарировать. Мерзкий урод.
Наум нашелся быстро. Скрывать от него ей было нечего. Все равно про портрет узнают быстро, а любопытство ее вполне естественно. Разве не так? Должна же она что-нибудь знать про художника, которому заказала портрет. Открыв свой интерес Авербуху, она с удивлением уловила на лице старого интеллигентного еврея некоторую стыдливость. Или смущение.
— Понимаете, милая Ирочка, я конечно, расскажу вам, что знаю. Может, это и сплетни. Вы ведь понимаете, дорогая, как у нас умеют сплетничать. Может, это и неправда. Но за что купил, за то и продаю, как говорится. Вы же видите, что Стас немолод. Вдобавок инвалид. Говорят, что до двадцати пяти лет он совсем не ходил. После полиомиелита в детстве перенес шесть или семь операций на ногах. И наконец смог передвигаться. А уже возраст-то приличный. А кто не может ходить, тот, естественно, чересчур развивает интеллект. Рисовал он с детства и читал много, стихи писал. Что еще может делать бедный ребенок, хотя, наверное, у него большие способности. Встав на ноги, поступил в институт. Даже не знаю, что он закончил, но что-то тут, в Москве. И стал писать. Тогда мы о нем услышали впервые. Он знаете какой? И какие были времена? Он совсем ничего не боялся, высказывался где попало, был связан с диссидентами и у властей оказался как бельмо на глазу. Короче, его посадили. Но посадили очень хитро, надо сказать. По подлому, ну, как это умеют в КГБ. По статье развращение несовершеннолетних. Дали восемь лет. Потом добавили еще года два. Вернулся он оттуда два года назад. Мы все удивились. Думали, что не вернется. Здоровые — и то не выдерживают. А он там вроде бы был в авторитете у уголовников. Говорят, у него и сейчас сильные связи в уголовном мире. Они ему помогают.
— Скажите, а эта статья… ну, имела под собой основания?
В душе Ирины воцарилось спокойствие. Все сразу встало на свои места. Вот зачем ему нужна дочь. Ничего он не знал. Просто любопытно было, какая у нее дочь. И нельзя ли ее совратить.
— Честное слово, Ирочка, я ничего не знаю. Вы вот сами как думаете, он похож на насильника?
— Нет, конечно. Какой из него насильник? Он же еле ходит.
— Вот и я так думаю.
«На насильника ты не похож, а на человека, способного запудрить мозги женщине, а тем более малолетней дурочке, очень даже похож. У самой стало плохо с головой», — думала Ирина. Но ничего, у нее есть и другие источники информации.
— А что насчет портрета? — спрашивал любопытный Наум. — Я надеюсь, вы мне его покажете?
— Конечно. Только я сама его еще не видела.
— Как? Совсем?
— Совсем. Таковы были его условия.
— Рисковая вы женщина. Но у вас есть чутье, интуиция. Я думаю, что он вас не разочарует. Хотя… оч-ч-ень любопытно.
— Да-да, — рассеянно ответила Ирина. — Когда будет готов, я вас специально приглашу на чашечку кофе, посмотрите.
Дома она стала звонить Оксане — пустой распущенной бабенке, избалованной легкими деньгами и любящим мужем. Муж ее, Валерий Скворцов, в не таком уж далеком прошлом был полковником КГБ, а Оксана — чуть ли не единственным его слабым местом, потому что в других отношениях он был далеко не слаб: сделал карьеру сначала в КГБ, а потом и в бизнесе. Эта семейная пара частенько бывала в их доме, и вообще они вращались в одних и тех же кругах. Оксана обожала интриги, хотя и не умела сама их организовывать, не хватало умишка, поэтому, напустив побольше таинственности, Ирина попросила ее узнать поподробнее о деле десятилетней давности — деле художника Кричевского. Полковнику КГБ это не должно было составить особого труда, и уже через три дня Оксана прочно засела в гостиной Ирины у камина и начала сливать информацию:
