Мне, честное слово, хотелось крикнуть: иди сюда, погрейся! Подождем тут... Хотелось, но я не мог. Думал, пора уехать, и не умел уехать, как будто не сдвинуть мне сугробы снега, в которых увязла машина.
Сигналы отбили шесть, потом семь. Он их не слышал. Я включил радио, тихонько, негромко.
Весь мир жил субботними своими делами, звучал, играл, шумел, торопился навстречу зиме домашним теплом, песнями, звоном, нежной вязью далекой скрипки, вечерней суматохой многих и многих дел.
Мы, двое глупых, ждали единственного, неповторимого на всей огромной Земле маленького родного человечка...
Она пришла все-таки. Подбежала к нему, смеясь от нежности, светясь от нежности, с мокрыми глазами, такая милая, такая... Стала тереть побелевшие, отмороженные уши, стряхивая липкий снег с вихрастой головы, стала говорить ему что-то необыкновенное, греющее, как истома. Приникла к нему...
Кто-то нарочно послал в ночной эфир сверкающую снегом солнечную музыку.
...Темные сосны даже летом не пускают солнце в кабинет Шефа. Теперь они заставили его средь бела дня включить настольную лампу.
Шеф смотрит в окно. Лампочка делает его лицо грустным.
- Я уверен, там ответ на загадку. Там, больше нигде...
У нас такое настроение, как будто мы с ним прощаемся. Почему? Самолет уходит не сегодня и даже не завтра. Но, кажется, мы оговорили все: и что я должен сделать перед отъездом, и что буду делать там, и как надо беречь себя от мороза, и как лучше поставить антенны для новых ловушек. И какое место для них лучше: на поляне в километре на север в черном осеннем лесу или во дворе у самой проходной. Решили ставить в лесу, не так близко трансформаторы.
А еще мы говорили о том треугольнике на листке бумаги, исчерченном рукой деда. Вот он:
А рядом слова: "Отъ самого себя".
Шеф убежден: эта фигура имеет самое прямое отношение к нам.
Треугольник, уверяет он, это наши два аппарата. Один увезу я, другой останется здесь. Мы запускаем луч от себя (от самого себя) и принимаем сигнал, который преломляется через фокус в условной верхней точке треугольника (если мы этот фокус найдем). То есть мы возвращаем луч к себе, но уже с картинкой, возникшей там, где гребешки волн совпадут, лягут,один в другой в невидимой плоскости. Где бы ни находился аппарат, поиск надо вести от самого себя.
Очень похоже на истину.
- Видишь, у него, наверное, там была записана вся наша тайна. Вся отгадка. Пять формул - и готово!.. Ты подумай, а! Может быть, лежат они, те формулы, на пыльной архивной полке. Лежат готовенькие. Мы с тобой мечемся тут, и ничего пока найти не можем, а в них все давно сказано. Только найди. А как их найдешь?..
Так сказал Шеф.
...Ох какая суматошная неделя.
Домой заехать не успеваю, каждую ночь остаюсь в неуютной спальной комнате Шефа, расположенной рядом с его кабинетом.
Совсем недалеко от нас день и ночь прокладывают скороспелую дорогу в зимнем лесу. Грохот поваленных стволов, скрежет металла, команды будят меня по ночам.
Шеф торопит, нажимает на всех, покрикивает, чего никто за ним никогда не замечал.
А тут на беду всем для валки зимнего леса пригнали строительный батальон целиком из одних безусых новобранцев. Они спешат. Но дело пока не очень...
Я не выдержал и поехал домой отоспаться.
У дороги стоял тягач с огромным тяжким стволом на буксире. Водитель тягача не сумел развернуться между придорожными соснами, ствол заклинило поперек дороги.
Была суматоха. Ломались ветки, люди кричали, каждый советовал как мог. Я тоже бегал и давал ненужные советы.
Скрипя снегом, через лес подходил отряд солдат. В зимнем воздухе далеко раздавалось уверенное: "Ать-два, ать-два, ать-два".
И сразу на дороге стал порядок. Суматоха сама собой прекратилась.
- Ать-два! Ать-два! Ать-два!
Пар дыхания таял над серыми ушанками. Заиндевелая дорога подхватывала четкий ритм шагов.
- Ать-два! Ать-два! Ать-два!
Последним в колонне шел он. Вихрастый парень.
- Ать-два! Ать-два! Ать-два!
Он, спотыкаясь, побежал вдогонку за товарищами, в новеньком, неловко сморщенном зеленом бушлате, в ботинках-стукачах.
Трудно передать выражение, с каким он оглядел меня. Черное мое пальто, мохнатая шапка, черный автомобиль, наверное, были здесь нелепы, среди бушлатов и брезентовых рукавиц.
Я не стал смотреть, как солдаты освобождают мне дорогу, и пошел обратно пешком, чтобы кому-то позвонить из проходной.
В заснеженном лесу дятлами перестукивались топоры. Хвойный запах дыма делал воздух еще прозрачней, холодней. Падала звонкая бахрома с тонких высоких веток. Я вышел краем леса туда, где схваченная льдом речушка, белея, тянулась далекодалеко в поле, как новая, причудливая, неожиданная дорога.
Поля, накрытые снегом, тишина, до боли в глазах дальняя тишина, холод равнины, запах снега, арбузный запах снега, молчаливый синий замороженный лес вдали, речка-дорога, по которой никто не ходил... Разве я когда-нибудь видел ее? Разве я когда-нибудь замечал, как неподвижны леса между полем и небом, как трудно, как, наверное, хорошо пойти, не оглядываясь, к ним белой бесконечной дорогой.
Меня потянуло туда. Я плохо понимал, что со мной происходит. Как в детстве, я видел уже мои следы на равнине, дышал синей сквозной неподвижностью дальнего леса; четко, ясно до слез видел и слышал, как перестукивают синицы его тишину, как падают хвойные шишки на снег, узорчатый в лапах синиц и воробьев.
О понятный, ближний, проверенный мир, каким обновленным, каким озвученным стал он для меня!
Когда по вечереющим сумеркам шел я назад к машине протоптанной в лесу глубинкой, мое внимание привлек одинокий солдат. Он, стриженый, с открытой макушкой, понуро сидел на поваленном колючем стволе, спрятав лицо в ушанку.
Солдат плакал.
И этим солдатом был он. Вихрастый.
Я растерялся. Мне показалось, будет лучше пройти незаметно мимо, удрать скорее прочь от него, от леса.
Ну что мне тебе сказать, если б я знал! Намекни, солдат, и я скажу тебе все, что ты хочешь от меня услышать.
Я сел рядом с ним. Он повернул ко мне мокрое злое лицо, но почему-то не встал и не ушел. Мы сидели рядом, и оба смотрели в затоптанный снег под ногами...
Теперь, когда я пишу, все выглядит проще. Слова делаются глаже, красивей, убедительней. Все не так трудно...
В лесу темнело. За деревьями на поляне горели костры. Высоко над нами падал вниз метеорный огонь электросварки. В луче прожектора сквозь лесную завесь мерцали фермы новых антенн.
У него на погоне были два крылатых колесика. Саперные войска.
- Тебя недалеко направили, - сказал я. - Ты почти рядом с ней, и она тебя подождет.
И он ответил, не поднимая головы, недружелюбно и тихо:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
