Гораздо хуже другое… Кларисса, заметив исчезновение миссис Уинтерс, совпавшее с исчезновением Рекса, пришла к выводу, что они куда-то ушли вместе. Клод не имел на сей счет определенного мнения и считал, что дела брата его не касаются. Правда, могла пострадать репутация этой леди, если бы все пришли к тому же выводу, что и Кларисса. А ведь он предупреждал Рекса…
– Ну? – спросила Кларисса, и в голосе ее прозвучали резкие нотки. – Вы собираетесь все утро простоять здесь молча?
– Реке попросил меня принести его извинения Эллен, – сказал Клод. – Он почувствовал себя плохо и лег в постель. Он не хотел ничего говорить нам, чтобы не испортить вечер.
Клод проглотил эту ложь, не задавая никаких вопросов, Рекс знал, что брат ему не поверил, но они поняли друг друга: именно это следует сказать дамам. Вид у Рекса был мрачноватый. Он был зол. Клод не сомневался: произошло нечто ужасное, вот брат и решил уехать так внезапно.
– Так он действительно уехал? – Похоже, Кларисса только теперь начала понимать значение этой новости. – А как же Эллен? Он же бросил ее! Она…
Клод присел на краешек кровати, стараясь проявлять твердость и вместе с тем успокоить жену – задача не из легких. И конечно, еще до того, как ему удалось уйти и с облегчением отправиться в путь, его супруга вспомнила, что Пелхэм и Гаскойн тоже уехали. То есть рухнули все ее планы, связанные с приглашением гостей.
– И во всем виновата эта женщина! – заключила Кларисса. Глаза ее метали молнии. – Клод, если вы не…
– ..Если не выброшу ее из коттеджа и не выгоню из деревни? – подхватил он, теряя терпение. – Я уже сказал вам вчера вечером: миссис Уинтерс не сделала ничего дурного. У нас нет доказательств, что этой ночью Рекс был с ней. Он плохо себя чувствовал и лег в постель. Она, без сомнения, устала и сама нашла дорогу домой, хотя я предпочел бы, чтобы она попросила меня подать экипаж и отправить с ней горничную. Нельзя злиться на нее, Кларисса, только потому, что она хороша собой.
Клод тут же понял, что последние его слова были весьма опрометчивы. Он никогда не сказал бы этого, если бы терпение его не истощилось. Но он слишком устал от споров, к тому же не выспался, и в результате отрицательные эмоции вырвались наружу.
Клариссу, разумеется, задело слово “злиться”. Как мог он предположить, что она руководствуется в своих поступках завистью и злобой? А если он находит миссис Уинтерс такой красивой, то, наверное, жизнь с такой уродливой женой, как она, для него сущее наказание.
Клод обнял ее и крепко поцеловал.
– Хватит об этом, Кларисса, – сказал он. – Наш спор просто смехотворен. Мне нужно успеть сделать кое-что до ленча. Я поехал.
И Клод ушел, хотя она и окликнула его, когда он уже открыл дверь спальни. Заключительные слова тоже неразумны, с грустью думал он, сбегая вниз по лестнице. Ну и пусть. На душе у него совсем не весело. Бог знает, когда он опять увидит Рекса. Всякий раз, когда они расстаются, ему кажется, что он лишился частицы своей души. Но Клариссе этого не объяснишь. Она просто не поймет.
Когда в то утро зашел преподобный Ловеринг, мистера Адамса не оказалось дома. Зато миссис Адамс охотно согласилась принять его. Она хотела задать пастору один очень важный вопрос.
Мистер Ловеринг, отвесив хозяйке поклон, заговорил о погоде, после чего наговорил кучу комплиментов – упомянул о нарциссах, цветущих в парке, о достойном обществе, которым миссис Адамс с мистером Адамсом украсили свой дом, тем самым оказав честь всей деревне, должным образом оценил великолепие бала, в заключение же извинился за то, что пасторские обязанности вынудили его уехать так рано. Кроме того, пастор поинтересовался, заметил ли кто-либо его отсутствие, не омрачил ли он общее настроение, так рано покинув дом.
– Сэр… – внезапно проговорила миссис Адамс, забыв о своей роли любезной хозяйки. – Сэр, когда вы вчера вечером отвозили домой миссис Ловеринг, провожали ли вы также и миссис Уинтерс?
Вот тут-то пастор и пришел в замешательство. То, что он намеревался сообщить, не предназначалось для ушей благородных леди, тем более для такой изящной и чувствительной леди, как миссис Адамс. Но честность побуждала его ответить по крайней мере на один вопрос. В конце концов, если нельзя положиться на то, что священнослужитель говорит правду, то тогда на что же вообще полагаться? Нет, он не провожал миссис Уинтерс домой.
– Это сделал кто-то другой, сударыня, – добавил он. – Возможно, я зайду к вам попозже, чтобы обсудить этот вопрос с мистером Адамсом. Вы хотите побыть наедине с вашими милыми детками, я уверен.
Наконец-то луч света промелькнул перед миссис Адамс в то серое утро. Липтоны, возможно, почувствовав, что злоупотребили гостеприимством хозяев, заявили, что собираются уехать домой в понедельник, то есть послезавтра. Эллен поведала Клариссе, как она рада, что Роули уехал, не сделав ей предложения. Она, дескать, ужасно боялась, что он предложит ей руку и она от страха согласится. Клод же назвал Эллен злобной, уродливой и глупой. Джулиана и Уильям капризничали, а их нянька рассердилась на них, после того как они подрались из-за какой-то кисточки, хотя кисточек в детской было более чем достаточно. Все разваливается. И причина всему – эта женщина. История, рассказанная смущенным и озабоченным пастором Ловерингом, оказалась, таким образом, чем-то вроде семени, упавшего на плодородную почву. Кларисса слушала пастора с живейшим интересом. Скандальное толкование событий она приняла без всякой критики, даже с удовлетворением.
Эта женщина – шлюха!
Кларисса Адамс ликовала. Ликовала, исполненная праведного гнева.
Она велела подать чай, после чего говорила с гостем еще с полчаса. Затем пастор откланялся, восхваляя мудрость и силу духа хозяйки.
Нет, сказала себе Кларисса, его преподобию совершенно незачем возвращаться и беседовать с мистером Адамсом. Она сама все сделает – так же, как он, пастор, в качестве духовного наставника их общины сделает свое дело.
После ухода мистера Ловеринга миссис Адамс вышла из комнаты и направилась прямо к лестнице. Она приказала лакею немедленно прислать к ней горничную и подать экипаж через полчаса.
Кэтрин заставила себя подняться в обычное время, хотя ночью она почти не спала и ей ужасно хотелось подольше поваляться в постели. Казалось, что и вставать-то нет смысла…
От воспоминаний же ей делалось еще хуже. От воспоминаний о том, что подобные чувства она уже испытывала. Ее сын умер. Ее руки пусты. Груди болят, они распухли от молока, ненужного мертвому младенцу. А рядом – никого, некому утешить ее, хотя все равно никто не смог бы этого сделать. Но ни одного слова сочувствия! И очевидно, жить дальше бессмысленно.
