Читаем без скачивания Рецепт предательства - Марина Серова

Ее голос был радостным, а потом легкомысленным. Так может говорить юная невеста в свой первый в жизни медовый месяц. Но взрослая, солидная женщина… Хорошо за сорок, только-только схоронившая мужа…

«Да что там такое происходит?! – раздраженно думала я, предполагая новые неожиданности и ненужные сюрпризы при встрече. – Почему мне не доложили?»

Впрочем, вслух я сказала другое:

– Вы сейчас дома? Это просто отлично! Могу я подъехать? Я уже поработала с вашими фотографиями, они мне очень помогли. Но чтобы, как говорится, расставить все точки, необходимо выяснить еще одну небольшую деталь…

– Да, пожалуйста! Подъезжайте. Рада буду снова увидеться с вами.

Нет, это что-то невероятное! Ее как подменили. Неужели шалун Эдик – виновник всех этих волшебных превращений?

Но раздумывать о пустяках было некогда. Я спустилась к машине и минут через двадцать снова входила в ставшую уже родной необъятную прихожую.

Тамара искрилась счастьем и летала по комнатам, как гимназистка.

«Ох, не Эдик! Ох, чует мое сердце, что-то тут… нечисто».

– Тамара Львовна, мне необходимо кое-что уточнить…

– Да, пожалуйста, спрашивайте.

– Извините, если снова придется затронуть печальные темы…

– Ничего… ничего, это… спрашивайте, я готова.

– После кончины мужа вы уже просматривали бумаги? Архив, экспонаты коллекции… Вы как-то упоминали, что Владислав Викентьевич имел личную коллекцию…

– Да, но… Он имел, но эти вещи тоже со временем продавались. Все-таки мой муж в первую очередь бизнесмен… был бизнесменом. Так что постоянной коллекции как таковой не было. Какие-то работы ему нравились, и они оставались у нас дольше. Вот, например, как этот Моне, который висит сейчас в кабинете, или Дюрер. Помните, я говорила вчера?

– Да, конечно.

– Ну вот. Что-то задерживалось, но, когда находился выгодный вариант, Владислав, как правило, продавал.

– Вот вы сейчас упомянули о Дюрере… У меня есть информация, что кроме подлинника Владислав Викентьевич был владельцем копии этого рисунка…

– Да? Впервые слышу.

Удивление Тамары было совершенно искренним, даже легкомысленно-романтичное выражение исчезло с лица, и я порадовалась, что выбрала правильную стратегию и не сказала, что муж ее, возможно, довольно-таки циничный негодяй.

«Пускай думает, что облагодетельствовала этого Леонида. Чем бы дитя ни тешилось. А уж как оно там на самом деле… это мы сейчас выясним».

– Тамара Львовна, если это возможно, если личную коллекцию Владислав Викентьевич хранил дома, я бы очень просила вас пересмотреть экспонаты, а точнее, рисунки, гравюры и все, что может быть изображено на листе бумаги, и выяснить для меня этот вопрос. То есть имеется ли в архивах господина Всеславина копия того рисунка, который вы подарили Леониду. Это очень, чрезвычайно важно для расследования, иначе я бы не беспокоила вас.

Тамара находилась в явном замешательстве и, видимо, не знала, как поступить. Наконец она сказала:

– Да… задали вы мне задачу… Все, что покупал лично для себя, Владислав хранил дома, но… разбирать все его бумаги… Впрочем… у него была одна папка… Если действительно, как вы говорите, кроме подлинника он имел еще и копию… в чем я, честно говоря, очень сомневаюсь, то она может быть в папке с рисунками… Подождите, сейчас я принесу.

Тамара открыла одну из многочисленных дверей, ведущих из прихожей, и довольно долго я находилась в помещении совершенно одна.

Откуда-то издалека доносились визги и хохот резвящегося мальчика, из-за двери, за которой скрылась Тамара, слышалось загадочное шуршание, и наконец она снова появилась в коридоре, держа в руках огромную, размера ватмана, папку.

– Пойдемте в кабинет, – говорила она, с трудом вписываясь в дверь со своей крупногабаритной ношей.

В кабинете, на старинном, крытом сукном письменном столе мы свободно разложили необъятную папку, и даже осталось еще место.

Папка скрывала в себе не слишком толстую стопку желтоватой, старой на вид бумаги. Большая часть листов лежала не просто так, а была бережно обернута в тонкий пергамент.

Перебирая эти раритеты, Тамара о каждом из них находила что сказать, и было очевидно, что коллекция ей хорошо знакома.

Но вот, развернув очередную оболочку, она изумленно застыла и долго пребывала в молчании, переводя взгляд то на меня, то на рисунок у нее перед глазами.

– Не может быть! – наконец воскликнула она. – Какое-то волшебство… Но как вы узнали?!

– Это моя работа, – скромно ответила я.

– Нет… это что-то… что-то невероятное! Так вы говорите, это – копия?

– Разумеется.

– И как точно… Все детали, мельчайшие черточки… Впрочем… я не специалист, конечно, но… изумительно!

Тамара еще что-то говорила о том, какого высокого качества работа и как, должно быть, талантлив художник, ее сделавший, я же думала только о том, что подтверждаются худшие предположения.

Увы! Никакими коммерческими соображениями господин Всеславин не руководствовался, желая заполучить второй экземпляр рисунка. Руководила им только жадность.

Если ничего не заподозрили даже музейщики, значит, Васина копия действительно была высочайшего качества, и, подсовывая ее «тонкому ценителю» Леониду, Всеславин знал, что делал, и не опасался разоблачения. Да его и не случилось бы, если бы тот не засобирался продавать рисунок и не вышел в поисках покупателя на Васю. Так все и осталось бы шито-крыто. Еще и продал бы. И глядишь, через год-другой снова «Сотбис» и «Кристис» выставили бы два подлинника одной и той же картины.

Ан не свезло.

Что ж, с этим все ясно. Неясно только, с какого боку можно пристегнуть эту печальную историю к моему расследованию. Мазурицкий здесь никак не завязан, и, кроме иллюстрации падения человеческих нравов, навряд ли эта информация может стать еще чем-то полезной.

– …И если бы я знала, что у Владислава есть копия, да еще такого прекрасного качества… Впрочем, возможно, Леониду не очень приятно было бы сознавать, что рисунок, пускай и в виде копии, имеется еще у кого-то… Возможно, поэтому Владислав и не повесил его и даже мне не сказал, что приобрел эту копию. Я не в обиде. Думаю, это только справедливо. То, что сделал для нас Леонид, бесценно. Таким же должен быть и шедевр, переданный в благодарность.

Последняя фраза Тамары заставила меня вспомнить, что имеется еще один неразрешенный вопрос, касающийся этой истории, и я спросила:

– Тамара Львовна, вот вы сейчас упомянули об услуге вашего друга Леонида… Если я ничего не путаю, у него ведь тоже был сын?

– Да… был. Именно – был. Бедный мальчик! Бедный Леня, как ему, наверное, было тяжело…

– Да, он умер в совсем юном возрасте, вы упоминали об этом… А когда это произошло?

– Да вот… около года назад… может быть, чуть меньше. Подхватил где-то простуду, потом признали острую пневмонию, зетем нашли какую-то инфекцию… все произошло в считаные дни. Как мы переживали за него! Ведь тогда мы уже понимали, что значит терять… А теперь еще Нэля… Ах, Татьяна, вы не представляете себе! Дети – это высшее счастье и в то же время источник самых тяжелых переживаний. Будут ли здоровы, счастливы, как сложится жизнь… но я молюсь… молюсь.

Возможно, Тамара еще долго делилась бы со мной своими материнскими чувствами, но чувства, нахлынувшие в тот момент на меня, были не менее сильными, и я стала прощаться.

«Легочная инфекция! Легочная инфекция! – стучало в голове, когда я спускалась к машине. – Заражение и смерть в считаные дни, точно так же, как со Всеславиным… Нет, таких совпадений просто не бывает».

Я села за руль, но сейчас совершенно точно не готова была управлять автомобилем. Связь между этими двумя одинаковыми смертями была очевидна, но в чем она заключалась, я пока не представляла себе.

«Какой-то злой гений микробиологии, испробовав свое тайное оружие на сыне Леонида, потом, уже действуя наверняка, заразил Всеславина? Или эти двое, старый и молодой, были как-то связаны и пострадали за одну и ту же вину? Или эта связь объединяет всех троих, ведь сын Всеславина тоже пострадал от болезни легких?»

Вопросов было бесчисленное множество, а вот с ответами имелась проблема.

Пожалуй, теперь самое время пообщаться с этим загадочным Леней. Он – единственный из окружения Всеславина, с кем я еще не встречалась. Конечно, обстановка неподходящая, семейное горе и все такое, но… живой же он, не каменный. Даже из того немногого, что я знаю о нем, видно, что личность эта не из жлобов.

Сейчас у него в семье горе, но иногда собственные проблемы делают людей более восприимчивыми к чужим несчастьям.

Рискну.

Я взяла трубку, чтобы набрать номер Леонида и договориться о встрече, но не успела сделать этого, поскольку загорелся экран и раздался звонок.

Высветился номер долгожданного Жени, и я поспешно и даже с радостью нажала зеленую кнопку.

– Таня?

– Да, Женечка, рада слышать тебя. Куда пропал?