Читаем без скачивания Слово дворянина - Андрей Ильин

И слышит вдруг, как зашуршали ковры персиянские, что на возу лежат, да ближе голоса стали! Теперь уж и он разобрал, о чем персы меж собой перекликаются.

— Режь веревки, тащи ковры — верно, там беглецы хоронятся!

Выходит — это их стража ищет!

Шуршат ковры, будто кто лепестки с цветка обрывает!

Жуть беглецов берет...

Обхватила Дуняша Якова да, будто защиты в нем ища, крепко к нему прижалась, лицом своим в плечо ему ткнувшись! И стало Якову горячо от слез, что на него угольками огненными закапали.

Обнял он Дуню да гладить стал, хошь успокоить не мог. Да и как успокоить, когда слышно, как шелестят над головами ковры, что от взоров стражников их скрывают...

— Прости меня, друг милый, это во всем я виновата! — всхлипывает-плачет Дуняша. — Думала я себя спасти, да тем лишь тебя погубила! Теперь не жить нам обоим — ждет нас смерть неминучая да страшная!

Гладит ее Яков, хоть и сам уж плачет.

Чего теперь виниться, коль не дано им ничего поправить... Гладит, плачет да лицо Дуняши сквозь покрывало целует...

Так и нашли их, как последний ковер наземь сбросили: в обнимку сидящих, обоих в слезах горючих, что по щекам их текли да, смешавшись, на одежды капали!

— Вот они! — вскричали стражники да, схватив, поволокли их наверх.

Кинжала, коим Яков во все стороны размахивать стал, никто не испугался — вышибли тот из пальцев его да, навалившись разом, с хрустом костяным загнули руки назад, перехватив в запястьях ремешками кожаными. Да, уронив наземь, приставили к спине копье острое.

Лежит Яков в пыли придорожной, шевельнуться не может, лишь голову набок выворачивает.

Увидел воз да ковры, подле него брошенные, которые разлетелись по сторонам, будто листья цветные. А чуть дале увидел купца Николу, что весь кровью залитый навзничь лежал, бородой к небу вскинувшись, и вокруг него тоже кровь была, что сохла под жарким солнцем персиянским. А жив ли он али нет, того понять было нельзя — верно, помер!

Да еще самым краешком глаза заметил Яков Дуняшу, что стояла меж двумя, вида грозного, стражниками, закутанная в покрывала. И подумал уж он, что не увидит ее боле... Но только вышло иначе...

Подошел бек в кольчуге и шлеме, на солнце блистающих, да, сверху вниз на Якова глянув, а после на Дуняшу, приказал что-то.

Тут схватили Якова за волосы да не щадя потянули, так что чуть целый клок не выдрали. А как вскинули на ноги, то подвели к нему Дуняшу да, притиснув, обвили их одной длинной веревкой, прижав друг к дружке. А после бросили обоих в арбу.

То не бек, то сам шах повелел, строго-настрого приказав, — коли найдут беглецов вдвоем, так тут же вместе их крепко вязать, лицами друг к другу обратив, и так во дворец везти, и не разлучать уж до самой смерти, и вместе же казни предать!

Что и было в точности исполнено!

Но как вязали их, стражники Дуняшу за одежды держали, да при том глаза в сторону отводили, боле всего боясь, чтоб покрывало с ее лица не спало! Ведь хоть беглянка она — да жена шахская! Кто знать может, как господин судьбой ее распорядится — а ну как помилует да на радостях всем тем, кто лицо ее за то время успел увидеть, глаза колоть прикажет да головы с плеч долой рубить!..

Покатилась арба, на камнях и выбоинах подскакивая.

Затряслись в ней пленники...

Вот ведь как оно странно вышло-то! Мечтал Яков о том, чтобы вместе с Дуняшей быть да так к милому дружку прижаться, чтоб всю-то жизнь от себя ее не отпускать...

И так все и случилось!

В точности исполнились мечты его!..

Вместе они теперь! И прижался он к ней, ровно так, как хотел, — так что не оторваться им друг от друга, как ни старайся!.. И быть им так, вместе, до самой смерти!

Жаль только, что недолго, ибо смерть их уж не за горами!..

Глава ХLI

Сидит Джафар-Сефи в доме своем да сладкий шербет пьет. А пред ним девы нагие танцуют, что из гарема его! Ибо главный евнух, помимо шахского, и свой гарем имеет, что не всякому позволено, а ему дано!

Сто наложниц в гареме Джафар-Сефи, одна другой краше! Но не для сладострастья гарем его назначен, а для положения — ибо чем более велик гарем, тем знатней хозяин его! По гарему и почет!

Танцуют девы, станы свои сладострастно изгибая, глядит на них евнух — да не видит их! Ест пахлаву, но кажется она ему невозможно горькой! Не до радостей теперь евнуху — ждет он гонца от шаха. Коли прибудет тот, значит, угодил господину евнух. А нет — беда!..

Томительны минуты ожидания.

Танцуют девы, но в сторону глядит евнух — на часы, в которых из одной чаши в другую песок перетекает!

Когда ж вести из дворца шахского прибудут?!

Да угадать бы какие — добрые или злые?

Ждет евнух, весь в слух обратясь...

Вот послышалось далеко звяканье мелодичное — или это браслеты на ногах наложниц звенят?.. Нет — то колокольчики серебряные, что к уздечке скакуна подвешены, гремят, дабы все загодя их слышать могли и с пути сворачивать!

«Дзинь-дзинь-дзинь!» — бренчат колокольчики.

О том предупреждая, что то не праздный всадник, а гонец шахский скачет и всяк, кто бы ему ни встретился, хоть простой горожанин, хоть купец, хоть визирь, должны, под страхом смерти, сойти с дороги!

Дзинь-дзинь-дзинь!..

Вдруг стих звон!

Вздохнул облегченно евнух.

Коль не слышно колокольчиков, значит, не проскакал мимо дома его всадник!

Вот уж вошел гонец запыхавшийся. Поклонился:

— Шах наш величайший из великих благословенный Надир Кули Хан, да продлит Аллах годы его, послал меня, дабы вручить подарок сей!..

Да суму заплечную сняв и раскрыв, вытащил и протянул евнуху перстень с алмазом, с руки шахской снятый, на котором имя мудрейшего из мудрых вязью арабской трижды написано!

Нет желанней и ценней того подарка!

Пал ниц Джафар-Сефи, господина своего славя да перстень тот драгоценный целуя!

Значит, угодил он шаху!

И будто гора с плеч долой!..

Вчера лишь он, дабы властелина своего в горе утешить, явил ему наложницу новую, которой тот покуда не видел. И была она красоты невиданной: с лицом, подобным сиянию камней самоцветных, от которого взор отвести нельзя; с талией, что двумя пальцами перехватить можно; с бедрами пышными и изогнутыми, словно луки тугие, тетивой стянутые; с пупком, что способен вместить две унции масел ароматных; с грудью, будто созревший плод; с кожей атласной да чистой, на которой ни единой морщинки или родинки сыскать нельзя, как ни старайся!

Не видел доселе никто такой красоты совершенной!

Но не одной красотой наложница та славна, но тем, что умеет во всяком страсть великую разжечь — ласками своими, голосом, что подобен журчанию горного ручейка и пенью птиц, да ароматами, что тело ее источает!

Ту наложницу Джафар-Сефи средь сотен первых красавиц сыскал, для гарема шахского отобранных, да сам, никому того не доверив, танцам, пению сладостному, речам медовым и премудростям любовным, что сердце шаха воспламенить способны, обучил. Да никому ее до поры до времени не показывал, в покоях тайных пряча! А как время пришло — пред очи шаха явил. Явил да сказал:

— Есть у меня для тебя, господин мой, наложница новая — отрада очей, бутону розы подобная! В целом свете нет ее краше да в любви искусней! Призови ее к себе, и пусть утешит она тебя в горе твоем!

Да сказав так, поклонился и сбросил с наложницы накидки, что скрывали ее. Тут открылось лицо ее красоты неописуемой и тело нагое, одной лишь легкой шелковой накидкой прикрытое.

Взглянул на нее шах — да обмер.

Лучшие красавицы со всего мира собраны в гареме его, но не было средь них еще столь прекрасной!

Стоит наложница, взор потупив, покорно ждет, дабы исполнить любую волю господина своего.

— Кто ты? — спросил восхищенный шах.

— Лейла, дочь хана Самур-Бека... Усмехнулся Надир Кули Хан — во сто крат слаще вино, коли оно из погребов врага, тобою поверженного!.. Велик был Самур-Бек, ста племенами владея, которые огнем и мечом покорил! Оттого возгордился, непобедимым себя возомня, да союз с шахом отверг, посланцев его живьем в землю приказав зарыть. Одного лишь отпустил, дабы передал он, что не станет гордый Самур-Бек говорить с выскочкой безродным, что коров в детстве пас!

Не снес шах оскорбления и пошел на Самур-Бека войной. Коротка война та была, да кровава. Тысячу городов сжег Надир Кули Хан, развеяв в четыре стороны пепел от них! И не стало тех городов.

Пал ниц гордый Самур-Бек, пощады прося.

Да не простил его шах! Принял смерть Самур-Бек, и голову его, на копье насадив, воины по всей стране из конца в конец пронесли. Сыновей его всех и родственников по мужской линии со всех пределов собрали да убили, а дочерей в гаремы продали.

Так несравненная Лейла при дворе шахском оказалась!

Взглянул на нее шах да сказал:

— Дважды услужил ты мне, Джафар-Сефи, — измену во дворце моем и гареме раскрыв и деву прекрасную предо мною явив! Коль будет она столь же искусна в утехах любовных, сколь ликом своим прекрасна, получишь ты в подарок дворец и с руки моей перстень!