Он задохнулся, тоже по-отцовски задохнулся, словно бы лишился сейчас дара речи. Собрался было сказать, что сей же час отстраняет генерала Кутузова от командования объединёнными военными силами и пред лицом неприятеля берёт всё командование на себя, хотел сказать, но от возмущения стариковской наглостью и на самом деле потерял голос; издал горлом неопределенный звук, отворотился от мерзкого зрелища, всё ещё указывая рукою, но теперь императорский палец естественно обратился в сторону неприятеля, став указующим перстом принципала.
Хрипло всё-таки выговорил:
— Почему не идёте вперёд?
И услышал дурацкий ответ старого шута:
— Поджидаю, государь, когда все войска в колонны соединятся.
Даже лошадь под ним начала плясать от этакого ответа. Словно бы и на самом деле старик в игрушки играл, командуя потешными полками его прапрадеда. Он засмеялся над сопоставлением его собственной армии и теми потешными полками, и ещё потому засмеялся, что в сей миг наконец-то взошло солнце, дав весёлые отблески от штыков, орудий, разноцветных мундиров, труб, будто бы дав надежду и уверенность в исходе дела, будто бы вместо горниста подавая нужный сигнал к атаке; потные спины лошадей тоже, кажется, отражали свет.
— Да ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки, — облегчённо засмеялся, прогоняя сомнения смехом. — После сражения выплаты будут произведены. С Богом, вперёд!
— Ах, — Вейротер сунулся перед ним вперёд. — Der grosse Kaiser befehligt den Angriff?[48]
Он кивнул, не желая сверх произнесённого более произносить ни слова, и австрияк выхватил шпагу из ножен и закричал:
— Vorwaerts! Ihr tapferen Russen, vorwaerts! Musik! Vorwaerts, Marsch![49]
Непонятно было, почему вперёд должны были сейчас идти только Ihr tapferen Russen, тогда как австрийский корпус, куда лучше вооружённый, чем русская армия, стоял в полуверсте отсюда и добрых полтора десятка австрийских генералов, вместо того чтобы находиться со своими войсками, сидели на лошадях тут же, рядом, на взгорке, нахохлясь и не открывая ртов, словно бы полтора десятка белых попугаев на жёрдочках — попугаев, которых все никак не удается разговорить. Осталось неясным, только ли музыкантов призывает австрияк на неприятеля или же «Vorwaerts, Marsch!» должны были делать все войска.
Но музыка уже играла — трубы хрипло начали дудеть, тут же, словно бы в ответ, в русской линии заиграли в рожки. И сразу раскатились барабаны: тррам, тара-тара-трам, тара-тара-трам, тррам, трам-там-там! С императорского взгорка поскакали и побежали в разные стороны десятки офицеров, и знакомое каждому, хоть когда-либо стоявшему на воинском поле «аааа…» — отголосок русского «ура» в цепи — покатилось снизу. Его лошадь уже держали под уздцы четыре человека. Он и не собирался, как его великий прапрадед, лично атаковать неприятеля, полководец при атаке должен находиться как раз на взгорке — того требует военная наука, которая со времён Петра Первого Алексеевича существенно прибавила наисовременнейших сведений и циркуляриев о тактике и стратегии военных действий. Лично атаковать он не собирался, хотя теребил золотую рукоятку шпаги; внизу, под взгорком, под самыми ногами его лошади, первая линия побежала вперёд. Вот упали на одно колено, приложились к ружьям; он видел разноцветные солдатские спины в мундирах русских полков — синие и зелёные спины пехотинцев, чёрные спины артиллеристов; приложились, рраххх! — дымки от залпа взлетели, словно бы души, вверх, к рассиневшемуся небу, а от орудийного залпа взгорок задрожал, лошадь начала беспокоиться и перебирать на месте, держали; слева, из рощицы, вымахал драгунский полк; отлично, отлично, господа, отлично. Кутузов пробормотал: «Разрешите, государь?» — и, не дождавшись ответа, тоже поскакал с офицерами вниз, смешно подпрыгивая на своей лошадёнке. А он даже успел произнести:
— Отлично, отлично, господа. Отлично…
Однако же шум и движение позади него продолжались, словно бы там, позади, всё ещё продолжалось сражение между русскими и австрийцами за крынку сметаны. Свитские начали оборачиваться — возле него осталось человек пятьдесят, не более, а и много ли, и в самом-то деле, необходимо свиты полководцу во время боя! — свитские начали оборачиваться. Удивляясь, что в таком грохоте слышны столь приватные и отдаленные, столь мелкие и недостойные исправившейся и благоприемлемой военной ситуации события, совершенно шутовские события, он в который раз за последние несколько минут оглянулся тоже.
Не более чем в пятидесяти саженях тяжко и стройно, в такт подавая ногу, двигалась цепь синих французских гренадеров, белые отвороты на их мундирах ещё не были покрыты копотью и блестели в утреннем солнце, словно серебряные; качались высокие, будто бы папские тиары, медвежьи шапки в такт шагам, а штыки посылали в глаза совсем уж невыносимый свет.
Он услышал неприятельский залп — дымки взлетели ничуть не хуже, чем от русских ружей. С обеих сторон пред него выскочили на лошадях офицеры, закрывая собою, он перестал видеть французов, вновь видел только спины. Один — кажется, это был генерал-адъютант Росляков — после залпа упал под ноги лошади, лошадь вырвалась у державших и махом помчалась вниз, прямо к неприятелю, волоча за собою и топча мёртвою хваткой уцепившееся за уздечку мёртвое тело; ещё один, гусарский полковник Фрязин, закачавшись, упал тоже — этот вместе с конём, только зелёный ментик махнул по воздуху пустым рукавом.
— Французская гвардия, Ваше Императорское Величество! — Это он услышал сквозь орудийный грохот, немолчные крики, металлический лязг и лошадиное ржание и словно бы вчуже обрадовался, что окончательно не лишился слуха. Слов «Ваше Императорское Величество, теперь надо отступать» он тогда не успел расслышать, потому что в десяти шагах от него разорвалось пушечное ядро. Земляные комья ударили по лицу, по рукам, большой ком попал в треуголку, резким движением он поправил её — не хватало ещё, в самом-то деле, оказаться перед собственными войсками простоволосым. И тут же лошадь под ним встала на дыбы — видимо, в живот ей попал осколок или просто тоже ударил ком земли, лошадь сама, без всякой его воли, махом полетела прочь, он не расслышал, просто уже не мог расслышать совета отступать, иначе, разумеется, предотвратил бы и остановил отступление. Но не расслышал — не успел расслышать, — лошадь сама понесла.
Слетел с холма; уже у подножия оглянулся — за ним скакали только конюший и врач Джеймс Виллие. Что, где теперь твои успокаивающие английские капли? Твои тёплые притирания? Где? Поистине осталось одно и любимейшее врачебное средство — кровопускание, а он не выносил кровопусканий. Но тут же с двух сторон выскочили кавалергарды, отсекая французские цепи. Сразу же он оказался закрыт с обеих сторон, и справа, и слева оказался закрыт от пуль. Французский залп вновь запоздал — слева упали несколько человек, только. Так мчались прямо по полю, не разбирая дороги, перескакивая рвы, так мчались несколько минут, пока кирасирский полковник Толль — он знал его, это был командир второго эскадрона, — пока, значит, Толль не подскакал, не схватил за повод. Каски не было на полковнике, кираса вмялась от удара штыка, и окровавленный палаш, который полковник держал в руке, невозможно было бы сейчас вложить в ножны — и ножны, и перевязь отсутствовали на полковнике, как и каска; из дыры в кирасе, как, впрочем, и из левой лосины возле обреза голенища, текла кровь, полковник и не думал перевязываться или хотя бы вытираться.
