По моему опыту, чем больше существует внутренних взаимосвязей между комбинациями чисел на разных иерархических уровнях — какими бы сложными и тонкими ни были эти взаимосвязи, — тем приятнее и, скажем так, целостнее звучит музыка.
Более того, чем тоньше и сложнее эти взаимосвязи и чем труднее их уловить человеку, тем больше действующая на инстинктивном уровне часть человеческого разума — та самая, что позволяет молниеносно выполнить дифференциальное исчисление и поймать на лету мяч, — тем больше эта самая часть мозга получает наслаждения.
Мелодия любой сложности (даже песенка «Три слепых мышонка» по-своему сложна, если для ее исполнения выбрать инструмент с особым тембром) проходит мимо рассудка и попадает прямиком в руки живущего в каждом из нас математического гения. Именно он, обитая у нас в подсознании, реагирует на все внутренние сложности, взаимосвязи и взаимоотношения, о которых, как нам кажется, мы ничего не знаем.
Кое-кто возражает против такой точки зрения и считает, что тем самым мы сводим музыку к математике, не оставляя места чувствам. На это я бы ответил, что музыки без чувств просто не бывает.
Вещи и явления, затрагивающие наши эмоции — форма цветка или греческого сосуда, рост и развитие ребенка, ласковое дуновение ветерка, движение облаков в небе, их причудливые очертания, блики солнца на водной глади, трепетание лепестков нарцисса, то, как вскидывает голову любимая и как струятся ее волосы, как стихает последний аккорд, — все это можно описать потоком чисел.
И это никак не попытка упрощения — вот в чем красота такой идеи!
Спросим Ньютона.
Спросим Эйнштейна.
Или поэта Китса, который утверждал: то, что воображение постигает как красоту, по-видимому, и есть истина.
Он вполне мог сказать то же самое о руке, ловящей мяч, но не сказал, потому что, будучи поэтом, предпочитал игре в крикет прогулки в саду с флакончиком лауданума в кармане».
Эти слова о чем-то напомнили Майклу, но о чем именно — он не мог так сразу сказать.
«Это и составляет основу взаимоотношений между нашим «инстинктивным» пониманием формы, очертания, движения, света, с одной стороны, и нашим чувственным их восприятием — с другой.
Именно поэтому я верю, что природе, любым природным объектам и процессам присуща своя форма музыки. Эта музыка будет такой же блистательной, как любая естественная красота, а наши самые глубокие чувства в конце концов тоже есть форма естественной красоты…»
Майкл закончил читать и медленно оторвал взгляд от страницы.
Интересно, слышал ли он когда-нибудь столь прекрасную музыку? В поисках ответа на этот вопрос он залез в темные уголки своей памяти, однако в каждом из них звучало лишь угасающее эхо мелодии, которую ему не удавалось ни уловить, ни расслышать. Он вяло отложил журнал в сторону и вдруг понял, о чем напомнило ему имя Китса.
О слизких тварях в сегодняшнем сне.
На него снизошло холодное спокойствие, как только он приблизился к пониманию чего-то важного.
Кольридж — вот кто это написал!
И твари слизкие ползутИз вязкой глубины.
«Поэма о старом мореходе»!
Потрясенный Майкл подошел к книжной полке и снял с нее томик стихов Кольриджа. Потом вновь сел за стол и с некоторой тревогой отыскал начало поэмы.
Старик Моряк, он одногоИз трех сдержал рукой…
Слова казались очень знакомыми. Но чем дальше он читал, тем сильнее они будили в нем странные и ужасные воспоминания, которые — он знал это точно — были не его, чужими. Внутри росло ощущение потери и одиночества, так созвучное с его собственным удрученным состоянием, что ему не оставалось ничего другого, как полностью поддаться этому чувству.
И слизких тварей миллионЖивет; а с ними я.
Глава 20
Жалюзи с громким треском открылись, Ричард сощурил от света глаза.
— Ну и замечательный же ты провел вечер, — изрек Дирк Джентли. — Впрочем, самые захватывающие моменты, похоже, полностью ускользнули от твоего внимания.
Он вернулся на свое место, откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.
— Только не разочаровывай меня вопросом «Где я?», — заявил он. — Посмотри вокруг и все поймешь.
Ричард в замешательстве оглянулся. Он будто прибыл сюда после долгого путешествия на далекую планету, где царили умиротворение, свет и музыка, и чувствовал себя таким расслабленным, что не хотелось даже дышать.
Деревянная головка на шнуре жалюзи несколько раз стукнулась об окно, и повисла полная тишина. Метроном замер. Ричард посмотрел на часы — начало второго.
— Под гипнозом ты провел чуть меньше часа, — пояснил Дирк. — За это время я узнал множество интересных вещей, а кое-что меня озадачило. Об этом я и хочу сейчас поговорить. Свежий воздух поможет тебе взбодриться, поэтому давай пройдемся вдоль канала. Там тебя никто не будет искать. Джанис!
Тишина.
Ричард хмурился: он все не мог прийти в себя. Мгновение спустя воспоминания протиснулись в голову, как слон в дверной проем, и он в ужасе подскочил на стуле.
— Джанис! — вновь крикнул Дирк. — Мисс Пирс! Черт бы побрал эту девчонку…
Он раздраженно извлек из корзины телефонную трубку и водрузил ее на место. Затем схватил потертый кожаный портфель, поднял с пола шляпу, нахлобучил ее на голову и встал.
— Идем, — сказал он и быстро вышел в приемную, где мисс Джанис Пирс свирепым взглядом буравила карандаш. — Пошли отсюда. Из этой поганой дыры. Будем думать о немыслимом и совершать невыполнимое. Подготовимся к схватке с невероятным и посмотрим, удастся ли нам его победить. А теперь, Джанис…
— Замолчите.
Дирк передернул плечами и взял со стола книгу, испорченную ею при попытке закрыть ящик, с недовольным лицом пролистал и, вздохнув, положил на место. Джанис вернулась к тому, чем она, по всей видимости, занималась чуть раньше, — стала строчить карандашом длинную записку.
Ричард молча, будто со стороны, понаблюдал за ними и тряхнул головой.
— Сейчас произошедшее может показаться тебе запутанным клубком событий, — обратился к нему Дирк. — И все-таки у нас есть за что зацепиться. Из всего, о чем ты мне поведал, только два явления физически невозможны.
— Невозможны? — переспросил Ричард и нахмурился.
— Да, — сказал Дирк, — невозможны целиком и полностью.
И улыбнулся.
— К счастью, — продолжил он, — со своей любопытной проблемой ты пришел по адресу. Потому что я не приемлю слова «невозможно». В моем словаре его нет, — добавил он, потрясая испорченной книгой. — Более того, в нем, похоже, отсутствуют все слова от «мармелада» до «селедки». Благодарю вас, мисс Пирс, вы оказали мне еще одну неоценимую услугу. При успешном исходе дела я даже попытаюсь вам заплатить. А сейчас нам нужно многое обдумать, поэтому я ухожу и оставляю контору в ваших надежных руках.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
