От домика отделилось черное пятно и приобрело очертания человеческой фигуры. Тихо, словно тень, она двинулась в направлении пруда. Джозеф Херринг пересчитал собственные пальцы семь раз, потом отпрянул от ограды и рванул к калитке огорода, которую оставил открытой два часа назад. Менее чем через три минуты он пробрался в наружную комнату для мытья посуды, где принялся методично и дотошно отчищать желтоватую глину и темно-коричневую грязь с ботинок. Множество раз за время работы Проныра останавливался, прислушивался, но все было тихо; он различал только шорох бегущей в раковину воды.
Джо закончил с левым ботинком и поставил его на каменный пол, когда у него вдруг возникла идея. Мягко ступая в носках, он прошел туда, где аккуратным рядком стояли ботинки и туфли обитателей дома, ожидая его утреннего внимания, и выбрал пару прогулочных женских туфель. Подняв их, Проныра отнес добычу к раковине, а затем с помощью ножа, сняв как можно больше глины и грязи с подошвы собственного правого ботинка, он аккуратно оштукатурил этими материалами подошвы и каблуки выбранных им туфель. Затем Проныра шагнул к окну с одной из туфель в руке, прижал ее сначала к чистому белому подоконнику, а затем повторил операцию с каменным полом. Стерев все прочие отпечатки, он вернул туфли на прежнее место.
Херринг сладостно улыбнулся и, держа ботинки в руках, пробрался во внутреннюю комнату для мытья посуды, прошел через нее в кухню и по задней лестнице поднялся к себе. Будильник у кровати показывал время: пять минут второго. Вскоре Джозеф накрылся одеялом и уснул сном младенца.
У мисс Кэддик выдался беспокойный вечер. Начать с того, что мисс Селия Браун-Дженкинс, прискорбно независимая леди незрелых лет, но полностью развитого твердого нрава, не появилась за обедом. Поэтому мисс Кэддик, связанная обещанием скрывать не совсем законное местонахождение данной леди, вынуждена была сидеть на долгом и скучном приеме пищи, слушая рассуждения миссис Паддикет по поводу юных девушек, которые убегают по пустякам или обижаются, заперевшись у себя в комнате. Мисс Кэддик совершенно точно знала, что заблудшая Селия не находится в доме, она тайно удрала из особняка тетушки Паддикет, из его буквально удушающей атмосферы, и погрузилась в блестящую жизнь одного из танцевальных залов Лондона и что она вернется поздно.
Насколько поздно — мисс Кэддик не могла определить.
Клайв также не появился за обедом, но очень удобное предположение тетушки Паддикет, что он отправился покататься на велосипеде днем и потерялся на обратном пути, сделало меньшим душевное напряжение, в котором оказалась бы мисс Кэддик, если бы старая леди попыталась каким-нибудь образом выпытать правду. Клайв, уставший от сельского уединения, ускользнул на велосипеде в Саутгемптон, где играл в бильярд с неким спортсменом по имени Гарри в гнезде порока неподалеку от доков. Естественные склонности Клайва вовсе не тяготели ни к бильярду, ни к гнездам порока, однако он ощущал, что полная смена обстановки и компании благотворно скажется на его нервах. В тот момент, когда тетушка Паддикет впитывала ячменный отвар, который потребляла перед сном, спортсмен Гарри затеял объяснения, что семнадцать шиллингов и десять пенсов — то, что его противнику необходимо заплатить прямо сейчас по решению арбитра, а Клайв в обычной воинственной манере выставил мощную челюсть и отправился туда, где арбитр хранил свои записи. Результат разногласий случился в лучших традициях заведения, так что Клайв очнулся в 22:24 на самой убогой мостовой, какую он когда-либо видел в жизни, с ухом, раздутым до размеров тыквы, и глазом, которым он не мог видеть, в тридцати трех милях плохих дорог между собой и Литтл-Лонгер и без единой мысли, как лучше выбраться отсюда.
К счастью, Клайв оставил велосипед в гараже поблизости, и от работающих там людей он получил вполне четкие разъяснения по поводу маршрута, по которому нужно пройти, чтобы покинуть город. Он понимал, какое зрелище он собой представляет, это его злило, но он поблагодарил советчиков, вскочил в седло и отправился в путь.
Тридцать три мили — не такая уж и дистанция даже для посредственного велосипедиста. Для Клайва это был вопрос полутора часов, учитывая нормальные дороги и четкое знание пути. Но на сей раз, увы, неудача вцепилась в него, точно голодный клещ. Едва он покинул освещенную территорию, как его собственный фонарик погас. Попытки вернуть его к жизни были напрасными. Клайв снова забрался на велосипед, но был вынужден ехать едва ли не «трусцой», поскольку в темноте боялся рухнуть в канаву. Через пятнадцать миль он ухитрился пропороть шину. Ее было нельзя починить, так что примерно пять миль Клайв отчаянно подпрыгивал на плоском заднем колесе. Потом дискомфорт достиг критической величины, он слез с седла и миновал остаток дороги, толкая велосипед. Около трех часов утра усталый, побитый, невероятно злой Клайв, толкавший свой велосипед, вошел в ворота Лонгера и направился к своему домику.
Селия Браун-Дженкинс вовсю наслаждалась «цыганским» танцем в пестрых платьях. У нее самой не было цыганского платья — просто не нашлось времени, чтобы достать его, — но приветливая служанка и двое вежливых молодых людей с набриолиненными волосами встретили ее на вокзале Паддингтон и торжественно доставили почти в Вест-Энд. Ровно в 0:12 другой молодой человек с блестящей прилизанной прической помахал шляпой уходящему поезду, в котором находилась Селия. Она чувствовала себя усталой и немного испуганной, поскольку только что сообразила, что никого не попросила встретить ее по возвращении и ее ждет сомнительная прогулка от станции Макит-Лонгер. Сидя в купе, где кроме нее никого не было, Селия также вспомнила, что несколько дней назад в водяном парке убили человека. Понятно, что никто не собирался убивать ее, она знала это, но все же думала, что сильно обрадуется, когда окажется в безопасности в собственной кровати.
Поезд добрался до Макит-Лонгер в два двадцать, и усталая Селия очутилась у ворот Лонгера через час и двадцать минут. Она добралась до спортивного поля, открыла деревянную калитку и зашагала по беговой дорожке. И в этот момент на
