– Выходи из машины! – В голосе старлея послышались металлические нотки.
Стоящий за его спиной младший сержант передвинул короткий автомат из-за спины под правую руку.
– Слушай, командыр! – горячо заговорил Шамиль. – Я тэбе мамой кланус – атца машина! А я спешу, честное слово!..
– Выходи из машины, я сказал! – чуть повысил голос Трунов. – Ну?! И руки на капот, чурка долбаный!
Никто не заметил, как за тонированными стеклами задней двери в салоне возник еще один силуэт – это пришел в себя Ваха, до этого валявшийся на заднем сиденье.
8
Леха Сиверцев даже не успел понять, что именно произошло – из машины хлестнуло огнем, ударил выстрел, сразу же за ним – второй. Тело старшего наряда могучим ударом отбросило в сторону, и он, крутанувшись на месте, тяжело повалился на землю, уткнувшись лицом в грязный асфальт.
Третья пуля должна была достаться Лехе. Но только свистнула над головой – тело еще не забыло того, что вколачивалось в него два года армейской службы.
В каком-то невероятном кульбите уйдя в сторону, Леха сорвал с плеча автомат. Стреляли с заднего сиденья – это он понял. Еще раз перекатившись, он в падении отпустил скобу предохранителя, а потом резко ударил затыльником автомата о землю. Под воздействием силы инерции затворная рама прыгнула вниз и тут же вернулась назад, досылая патрон в патронник. Оставалось только поднять оружие и открыть огонь по проклятому стрелку. Но как раз в этот момент автомобиль начал трогаться с места, и Сиверцев открыл огонь не по стрелку, а по водителю, выпустив одной очередью практически половину магазина. С удовлетворением заметил, как водитель ткнулся головой в руль и тут же перенес огонь на заднее сиденье.
У него был достаточный опыт боестолкновений, приобретенный в мятежной республике. И уже первая очередь пришлась в цель – одна из пуль, пробив тонкий металл кузова машины, ударила Ваху в грудь. Всплеснув руками в воздухе, стрелок рухнул на мягкие подушки, уронив пистолет на пол между передним и задним сиденьями.
Лишенный управления джип медленно сполз в кювет, где и остановился, уткнувшись "мордой" в крутой откос. Громко выл сигнал, на который давил окровавленный лоб Шамиля. В кузове прибавилось пробоин.
– Значит, говоришь, чеченец?! – бормотал Леха, перезаряжая автомат. Потом осторожно, "гусиным шагом", выставив вперед ствол оружия, начал подбираться к машине.
Резко распахнул заднюю дверцу – стрелок корчился в узком промежутке между сиденьями. На губах – кровавые пузыри. Окинув салон опытным взглядом, Леха сразу же понял – за рулем, скорее всего, "двухсотый", проще говоря – труп. Вся голова в крови. Ну, а тот, что сзади, уже не опасен. Повезет, если выживет. Или, наоборот, не повезет – это уж с какой стороны посмотреть.
Развернувшись, Сиверцев окинул взглядом поле боя. С земли несмело поднимались упавшие при первых же выстрелах водители, остановленные его коллегами для проверки. Сами коллеги осторожно, пригнувшись, подбирались к джипу. Глазищи дикие, испуганные. Руки трясутся. Не привыкли "хозяева дорог" к таким вот передрягам. Это не деньги с водителей трясти как "отступные" за мнимые и реальные нарушения.
Посреди проезжей части сломанной куклой, в очень неудобной позе лежало отброшенное пулями тело старшего лейтенанта Трунова, и Леха автоматически, без каких-либо лишних эмоций отметил, что раненые такне лежат.
"Нет, все-таки уйду в СОБР..." – как-то отстраненно и устало подумал Сиверцев, охлопывая карманы новенькой формы в поисках сигарет.
Глава 12
1
Лом в очередной раз надавил на кнопку звонка. За дверью, которая, судя по ее состоянию, неоднократно имела дело с берцовками бравых и бесцеремонных "физиков" из новообразованного Комитета наркоконтроля, прозвучала громкая соловьиная трель. И сам Лом, и стоящий чуть сзади и в стороне от напарника Ман замерли, чутко прислушиваясь к звукам внутри квартиры. Тишина.
– А может, ее дома нет? – Лом развернулся к Ману. В глазах здоровяка светился огонек надежды – ему очень не хотелось делать то, что они должны были сделать. И не потому, что он испытывал какой-то священный трепет перед таинством человеческой жизни, единственной и неповторимой. Вовсе нет! Всеми его поступками руководил первобытный эгоизм – допустимо и хорошо все то, что идет на пользу ему самому.
Но вот Ленка... Это была единственная привязанность Лома. Даже к своей собственной матери он не относился так, как к этой тощей девчонке. Наверное, он ее даже любил по-своему, сам себе не отдавая в этом отчет. Да и само это слово, скорее всего, было ему незнакомо.
Сейчас он прекрасно понимал, что Ленка должна умереть для того, чтобы они, он сам и его подельник Ман, могли выжить и сохранить свободу. Но, как уже говорилось, ему очень не хотелось этого делать. И он по-мальчишески искренне радовался любой, даже самой минимальной отсрочке.
В отличие от своего простоватого, если не сказать больше, партнера Ман прекрасно понимал, что любая отсрочка приведет их обоих прямиком в тюремную камеру. Ленка, когда ее прижмут менты, не будет изображать из себя Зою Космодемьянскую. Та, бедолага, может, и хотела что-нибудь рассказать немцам, да вот только не знала ничего. А вот Ленка знала много. Слишком много. И они с Ломом для нее – никто. Двое из сотни клиентов. Не пойдет она в тюрьму ради их спасения.
Поэтому Ман легонечко толкнул Лома кулаком в спину и тихо, но очень злобно прошипел:
– Давай, блин, стучи! Дома она! Спит после ночи!
Лом недовольно покосился за плечо, но только протестовать не решился. Тяжело вздохнул и несколько раз ударил могучим кулаком в дверное полотно, завибрировавшее и жалобно застонавшее под этими ударами.
– Ленка, бля, открывай! – заревел он во весь свой голос.
– Тише ты! – одернул его Ман, испуганно оглядываясь по сторонам. – Ты сейчас весь подъезд на уши поднимешь!
– Ништяк! – откликнулся Лом. – Кто днем дома сидит? Все или на работе, или еще где.
Как бы в ответ на его слова за спиной заскрипела дверь квартиры, расположенной напротив Ленкиной. Тихонько заскрипела, образуя небольшую щель, в которой появилось сморщенное старушечье личико.
Ман стремительно отвернулся и ссутулился – ему очень не хотелось, чтобы старуха имела возможность запомнить его в лицо. А Лом... Лом он и есть Лом. Этим все сказано. Уставился на бабку, как баран на новые ворота.
– Ходют, ходют, – забормотала старуха, вытягивая шею и стараясь получше разглядеть визитеров. Ман, разглядывающий стену подъезда, испещренную мелкими трещинами и надписями, мысленно похвалил себя за предусмотрительность – вовремя отвернулся. Старуха явно имела старую, коммунистическую выучку, и ей до всего происходящего вокруг было дело.
Зато Лом, которому в плане предусмотрительности до напарника было далеко, полностью развернулся, представ перед блестевшими любопытством глазами бабки во всей красе, и громко, с угрожающими интонациями в голосе произнес:
– Слышь, ты, старая! Исчезни, пока при памяти! Дверь мгновенно захлопнулась.
"Блин! Ну какой же идиот!" – буквально застонал про себя Ман. Но вот только вслух ничего говорить не стал – все равно бесполезно. Да и жить Лому оставалось только до того времени, когда в их руках окажутся вожделенные бабки.
А здоровяк, постепенно входя в раж и начиная не на шутку злиться, опять заколотил в дверь, на этот раз не только кулаком, но и ногой:
– Ленка, блин! Открывай!
Происходящее все меньше нравилось Ману. Тихого и спокойного, без лишней засветки визита не получалось. Он уже хотел предложить напарнику убираться отсюда подобру-поздорову, как вдруг за дверью послышались неуверенные, шаркающие шаги и чуть хрипловатый женский голос негромко поинтересовался:
– Кто?
– Конь в пальто! – почти радостно ответил Лом. – Я это, блин, в натуре!
