— Послушайте лучше тетушку Сару, мадам. Тетушка Сара принесет вам сейчас славные успокоительные капельки...
— Пусть только тетушка Сара попробует ко мне приблизиться! Она получит хорошую затрещину, а заодно умоется своими «славными капельками»!..
— Мадам, в вашем состоянии...
— А кто довел меня до такого состояния? Кто, я тебя спрашиваю? Да вы все вместе с этим болваном, за которого меня угораздило пойти замуж!..
— Ах, мадам, мадам... Про вас и так уже Бог весть что болтают. На улицах только и разговоров, что про вашу гневливость...
— Так ты выясни, кто болтает! — взвизгнула Барбара. — А я велю привязать негодяев к позорному столбу. Как только встану на ноги, высеку их собственными руками!.. Когда он унес моего сына?
— Когда вы спали.
— Ясно, когда спала! Разве бы он иначе посмел ко мне подойти?.. Так значит, он прокрался в мою комнату, когда я не могла его остановить... В котором часу это было?
— Часа два тому назад.
— Неужели я так долго спала?
— Шибко сердились, мадам, измучили себя вконец.
— Измучила себя не я, а перенесенные мною страдания!.. А пока я в муках рожала сына короля, сам он развлекался где-то со своей черномазой дикаркой...
— Поостерегитесь, мадам!.. Вы говорите о королеве.
— О, она еще пожалеет, что покинула свою дикую страну!
— Ах, мадам, мадам... Пойду принесу вам чего-нибудь подкрепляющего.
Внезапно успокоившись, Барбара откинулась на подушки. Значит, Роджер посмел без ее ведома окрестить ребенка по католическому обряду? Пожалуй, он стал чересчур надоедлив; впрочем, он уже выполнил отведенную ему роль. Что же до истории с крестинами, то ее при желании можно еще обратить себе на пользу.
В качестве «подкрепляющего» тетушка Сара принесла ей чай, в котором Барбара в последнее время начала находить немало достоинств.
— Вот, — приговаривала Сара. — Как раз то, что вам нужно.
Барбара послушно поднесла чашку ко рту, думая о том, что скажет Роджеру, когда тот придет.
— Говорят, что король теперь кушает чай каждый день, — сообщила наблюдавшая за хозяйкой тетушка Сара. — И что будто бы весь двор начинает потихоньку привыкать к этому заморскому питью.
— Но король прежде не любил чай, — рассеянно обронила Барбара.
Тетушка Сара никогда не отличалась особой деликатностью. Теперь, решив, что с женитьбой короля золотое время для Барбары миновало и ее хозяйке пора привыкать к этой мысли, она сказала:
— Говорят, что молодая королева пьет его так часто, что приучила и короля.
Барбара вдруг явственно представила, как король, с чашкой в руке, учтиво склоняется к глупенькой жеманной королеве, — и в ту же секунду ее собственная чашка пролетела по комнате и со звоном разбилась о стену.
Пока тетушка Сара укоризненно качала головой, в комнату вошел Роджер с несколькими друзьями и за ними няня с младенцем на руках.
Барбара обратила пылающий взор на супруга.
— Как посмел ты взять мое дитя из колыбели?
— Я решил его окрестить, — отвечал Роджер.
— Да кто ты такой, чтобы принимать подобные решения?
— Я его отец, и это мое право.
— Ах, отец! — воскликнула Барбара. — Ты ему такой же отец, как те недоумки, которых ты привел с собою! Отец!.. Думаешь, я позволю тебе присвоить моего ребенка?
— Барбара, ты совсем потеряла рассудок, — тихо сказал Роджер.
— Не я, а ты!
Роджер обернулся к друзьям.
— Я вынужден просить вас оставить нас вдвоем. Моя супруга, по-видимому, нездорова.
Когда все ушли, Барбара продолжала выказывать признаки величайшего негодования, однако внутри оставалась до странности спокойной.
— Итак, Роджер Палмер, лорд Кастлмейн, ты осмелился совершить обряд католического крещения над сыном короля. Глупец, ты хоть понимаешь всю гнусность своего деяния?
— По закону ты моя жена и этот ребенок мой сын.
— Все знают, что он сын короля!
— А я заявляю, что имею право крестить собственного ребенка в соответствии со своей верой!
— Что же ты не осмелился заявить об этом своем праве, пока я не спала? Боялся, что я тебе помешаю?
— Барбара, — сказал Роджер, — прошу тебя успокоиться хотя бы на несколько минут.
Она замолчала, и он продолжал:
— Взгляни правде в глаза. Когда ты поправишься и встанешь с постели, твое положение при дворе будет уже не то, что прежде. Король женат, и его королева молода и хороша собою; он ею вполне доволен. Ты должна понять, Барбара, что ты уже никто.
Внутри ее все клокотало от гнева, однако усилием воли она сдерживала себя. «Погодите, — думала она. — Дайте мне только встать на ноги, увидите тогда, сможет ли эта жалкая иностранка, эта залетная пигалица с торчащими зубами, ни слова не говорящая по-английски, изгнать меня с моего законного места!..» Но пока что нужно было владеть собою.
Роджер, решивший, что она наконец-то готова внять голосу рассудка и смириться со своей участью, продолжал:
— Так сложились обстоятельства, и ты должна это понять. Думаю, нам следует на какое-то время покинуть Лондон — это несколько облегчит твое положение.
Она молчала; Роджер же продолжал говорить о новой жизни, которую они начнут на новом месте. Конечно, говорил он, глупо притворяться, что он забудет ее непристойное поведение в первые годы замужества; но разве нельзя сделать так, чтобы злые языки перестали о них судачить? В конце концов, не им первым приходится хоронить свои разногласия в деревне.
— В том, что ты говоришь, бесспорно, есть здравое зерно, — с леденящим спокойствием сказала она. — А теперь изволь меня оставить. Я хочу отдыхать.
В последующие дни своего вынужденного пребывания в постели Барбара обдумывала дальнейшие действия. Наконец, вполне оправившись, она дождалась удобного случая, когда Роджер уехал на несколько дней из Лондона, собрала все свои наряды и драгоценности и, прихватив с собою лучших и расторопнейших слуг, покинула дом Роджера Палмера. Направляясь к своему брату в Ричмонд, она заявила, что не может долее проживать с супругом, который посмел окрестить ее сына по папским обрядам.
Король теперь окружал королеву еще большей заботой и вниманием. «Любовь наша крепнет день ото дня, — думала Екатерина, — и Хэмптон-Корт навсегда останется для меня лучшим местом на земле, потому что здесь я познала величайшее счастье».
Часто, проходя по галерее, украшенной охотничьими трофеями, она вглядывалась в стеклянные глаза оленей и антилоп и думала: «Бедные, они смотрят так печально, потому что им — как и всем здесь — недоступно огромное счастье, выпавшее на мою долю». Она дотрагивалась до прекрасных гобеленов, выполненных по замыслу Рафаэля; но не их золотая вышивка, изображающая встречу Авраама и Товита, и не величественный «Триумф Цезаря» работы Андреа Монтеньи услаждали ее сердце. Посреди всего этого великолепия острейшим блаженством пронзало ее сознание того, что ей довелось не только стать королевой великой страны, но познать истинную любовь, какую она до сих пор полагала принадлежностью одних лишь рыцарских легенд. Она смотрелась в золотые зеркала и не могла поверить, что глядящая на нее женщина есть она сама, только расцветшая от счастья. Ее спальня во дворце была украшена так богато, что даже английские леди ахали от восторга, и придворные, шедшие, по обыкновению, толпами приветствовать королеву, не могли оторвать восхищенных глаз от ярких гобеленов и картин на стенах и от шкатулок превосходной работы, привезенных ею из Португалии. Но больше всего восторгов вызывало ложе Ее величества, убранное малиновым бархатом с серебряной вышивкой. Оно стоило восемь тысяч фунтов и было передано Карлу в дар от Голландии; Карл же подарил его Екатерине — и для нее этот подарок был дороже всех богатств.
