У Августа выход уже давно найден, затруднения Старой Матери были для него пустяками, он мог уничтожить их двумя словами, если уж быть ему таким мирским:
— Не беспокойтесь об этом, — сказал он.
— Как же так?
— Пусть он один коптит лососину!
Старая Мать: — Я уже думала об этом, но... Да, я уже думала об этом. Но тогда это выйдет наружу, да, всё тогда обнаружится. И то, что я никогда не была нужна...
Август погружался всё больше и больше в мирские дела, в его быстрой голове вспыхнул свет:
— Вы, вероятно, были нужны, пока он не умел? Я только спрашиваю. Но теперь, когда вы его выучили, это уже большая разница?
— Да, — сказала она, — да, это так.
Оба задумались.
Старая Мать качала головой:
— Только бы он согласился.
— Кто? Он не посмеет. И что это за занятие для вас — стоять в грязи и коптить лососей? Родная мать консула!
— Только бы благополучно сошло!
— Хе, вы простите меня, но я не могу не смеяться. В первый раз — вы больны. Или лучше — оба первые раза вы больны. А потом все пойдёт само собой.
— Да что ты говоришь, На-все-руки! — воскликнула Старая Мать. — Благослови тебя господь, а я и не подумала об этом. Так ничего не выйдет наружу. Я так и знала, что ты мне поможешь, словно кто-то шепнул мне об этом. И потом тебя так легко просить, дорогой На-все-руки...
В первый раз, когда нужно было коптить лососей, Старая Мать была больна и оставалась у себя в комнате. Александер послал ей сказать, чтобы она приходила. Август пошёл с ответом к нему в коптильню:
— Что это ты выдумал, урод ты этакий? Разве ты не знаешь, что Старая Мать жестоко больна? Впрочем, — сказал Август, — я вообще не понимаю, на что тебе при копчении рыбы нужна бабья помощь? Сколько месяцев ты делаешь эту работу, и что ты за глупое животное, раз до сих пор этому не выучился! Ты, может быть, не знаешь разницы между копчёной лососиной и телятиной? Если б я был священником, я не стал бы тебя причащать, а на месте консула я ни одного дня не держал бы тебя долее. Чего это ты взываешь о женской помощи? Может быть, тебе надо пальчик перевязать? Расскажи мне, пожалуйста, что это за наука, какие-такие рассуждения и вопросы ты не понимаешь, — я всё объясню тебе и помогу бедняжке...
Александер почувствовал, вероятно, себя незаслуженно оскорблённым; он очень побледнел, дыхание его участилось, поэтому ответ его на такое обращение был, пожалуй, ещё очень кроток и ласков:
— Попридержи язык свой, вредное насекомое! Мне бы следовало выжать из тебя всю грязь и заставить тебя съесть её, вот что! — Дальше Александер не продолжал в этом направлении, он пришёл в себя и стал защищаться: — Уж мне ли не знать, как коптить лососей? А что я делал и в первый раз, как был в Сегельфосском имении, и теперь также? И не воображай, гнилое привидение, я знаю всё — и относительно цвета, и вкуса, и запаха, и веса, и всё, что ты можешь назвать, — да, так и знай!
— Я так и думал, — сказал Август. — А иначе было бы стыдно.
Александер хвастался дальше:
— Что касается меня, то я не нуждаюсь ни в чьей помощи, чтобы коптить лососей. Ишь что выдумал! Отойди в сторону, чтобы я мог плюнуть. Разве я просил тебя учить меня хоть вот столечко? Убирайся вон отсюда!
— Не будь таким глупым и злым, грязный ты чёрт! — сказал Август. — Тебе следует благодарить бога за то, что наконец-то ты научился кое-чему, хоть что-то вбил себе в башку. Но ты не очень-то думаешь о боге...
В следующий раз, когда должны были коптить лососей, Старая Мать сделала ту ошибку, что не заболела. Наоборот, она была здорова и настолько неумна, что при самом ярком дневном свете пошла в город, где встретила своего кавалера Хольма, чтобы с ним вместе отправиться на прогулку вверх по дороге. Невероятная беспечность! Среди бела дня! Неужели же непременно надо было дразнить весь свет? Да, выходило так, что это было совершенно необходимо для мечтательной парочки. Рабочие заметили, что на этот раз оба они были тише, и что не смех и шалости сопутствовали им, а серьёзность и нежность. И зачем это Хольм помогал даме своей перелезать через камни и тачки, через которые она перепрыгивала так же легко, как арабский конь Марны? Или он немного свихнулся?
Они дошли до самой охотничьей хижины, сели на крыльце и стали глядеть на горное озеро. Лунного сияния не было, но зато было яркое солнце. Оба они имели свежий вид после ходьбы и часто улыбались. Ни один из них не пытался шутить. Хольм всё следил за только что отглаженной складкой на своих брюках, и в петлице у него опять красовалась гвоздика; ему явно хотелось произвести впечатление. Старая Мать сняла шляпу со своих чрезмерно густых волос и сидела совсем как девушка.
Вот это была пара! Схожие во многом, оба толковые люди, с лёгким характером, оба жадные до жизни. Большой разницы в годах между ними также не было; Старая Мать, может быть, немного постарше, но красивая и здоровая, без единой морщинки на лице, руки её были удивительно хороши.
Они говорили об озере и о горах вокруг и спрашивали друг друга, как каждому из них это нравится. Оба находили, что это прекрасно. Блестящая мысль пришла в голову Гордону Тидеману, когда он устроил это место, где можно теперь посидеть.
— Охотничья хижина — ведь это целый дом. Мы могли бы жить здесь.
— Да, — сказала она и засмеялась, чтобы не отнестись к этому серьёзно.
— И дом и беседка за раз, и королевская дорога ведёт к нам сюда, и всё такое.
— Да, ха-ха-ха!
Он предложил ей гвоздику, но она сказала, что к нему цветок идёт больше. Потом он закурил трубку и стал далеко-далеко отгонять от неё дым.
Потом вдруг она встала и заглянула за угол. Когда она вернулась и села на прежнее место, она была бледна.
— Я услыхала, что кто-то там возятся за домом, и подумала, что, может быть, это Гордон.
— Тогда бы он, вероятно, отпер свою хижину и пригласил нас войти.
— Он бы непременно это сделал: Гордон любит играть роль хозяина. Только я не знаю, привезли ли в погреб хоть что-нибудь.
— Я никогда не забуду, — сказал Хольм, — роскошный праздник, который вы устроили весной.
— Когда вы шалили за столом и ущипнули меня так, что я закричала.
— К сожалению, да. Я заходил по дороге в гостиницу к Вендту.
— Это ничего, — утешила его Старая Мать. — Я совсем опьянела от множества вин и была счастлива, что живу на свете. Было очень весело.
— Но что на это сказал ваш сын?
— Гордон? Он о таких вещах не говорит. Он хороший мальчик.
— Фру Юлия очень милая дама.
— Да, не правда ли, на редкость? Мы все так её любим.
— Да, вообще всё на свете хорошо! — сказал Хольм и снял с её платья былинку.
— Замечательно! О боже, до чего прекрасно на свете! Если бы можно было, я бы навсегда тут осталась.
Август сосредоточённо и тихонько шёл вверх по дороге. Поравнявшись с парой, он поклонился и подсел на минутку к ним. В руках у него был метр, который он вытягивал из футляра и затем опять отпускал.
— Мы осматриваем дорогу, На-все-руки, — сейчас же сказала Старая Мать. — Я не могла от этого удержаться.
— Да и к тому же погода уж очень хороша, — постарался извинить её Август.
— Какая чудесная это будет дорога!
— Да, с божьей помощью, — сказал Август.
Аптекарь не нашёл ничего лучшего, как принять это за шутку и засмеялся. Потом он указал на метр и сказал, дурачась:
— Метр не для того, чтобы на нём вешаться, На-все-руки, — в случае, если вы это задумали.
Август: — Не говорите так: это грешно.
Аптекарь попробовал исправить свою оплошность и сказал:
— Ну, а удалось ли вам получить ваш миллион у окружного судьи?
— Миллион? — переспросил Август. — Это не был миллион, как вы говорите, но всё же порядочная сумма. Я не получил этих денег и, верно, никогда не получу. Но я твёрдо знаю, что господь мне поможет, как помогал до сих пор.
— Конечно, поможет. Он для того и существует, чтобы помогать своим детям.
— Ну, а теперь я пойду работать, — сказал Август и встал.
— Что же ты будешь делать, На-все-руки? — спросила Старая Мать, чтобы сказать что-нибудь.
— А я должен измерить длину края, консул хочет, чтобы перед пропастью была загородка.
— Ох, какая ужасная глубина! Я не смею глядеть вниз. Прощай пока, На-все-руки!
Пара удалилась. Август начал измерять. Неожиданный звук заставил его поглядеть вверх: цыган Александер стоял возле хижины.
Август взобрался наверх и выругался:
— Ни кой чёрт ты тут? Что ты тут делаешь?
— Я только что пришёл, — отвечал Александер. — Я был в горах.
— Что ты там делал?
— А ты чего спрашиваешь? Разве это твоё дело?
— Разве не сегодня ты должен коптить лососину?
— С этим делом я покончил. А если, тебя ещё что-нибудь интересует, то я могу рассказать и это.
— Я хочу, чтобы ты убирался отсюда, — сказал Август.
