Читаем без скачивания Тривселенная - Песах Амнуэль

Подольский помолчал, его поразила моя проницательность. Потом он сказал:

«Нет. Логика здесь бессильна. Я поступил иначе. И еще: вы правы, детективная сторона этой трагедии интересует меня меньше всего. Меня интересует проблема преступления и наказания в этом мире».

«На самом деле она проста, — сказал я. — За преступлением всегда следует наказание. Иногда Творец наказывает преступившего заповеди руками человеческого правосудия. Иногда Он наказывает сам, и тогда говорят о возмездии свыше. Достаточно часто наказание откладывается до будущего воплощения — в том случае, если исправлять нужно некие глубинные сущности».

«Многие убийцы процветают, — заметил Генрих Натанович, — особенно у нас, в России, где все поставлено с ног на голову».

«В своем роде и для данного времени, — возразил я, — наша система правосудия безупречна. Вы можете себе представить американский суд присяжных или их полицию в Москве или, тем более, Екатеринбурге?»

«Вы сказали — наша система. Вы, служитель иудейского Бога, вы, гражданин Израиля по праву рождения, говорите „наша“ о системе российского правосудия, самого нелепого и противоречивого в мире?»

«Я говорю „наша“, потому что родился и умру здесь. Это мое личное отношение к…»

«Я не собирался оспаривать вашего личного решения, — перебил меня Подольский. — Я всего лишь подбираюсь к проблеме, которая привела меня к вам. Я имею в виду — не лично к вам, но в синагогу».

«Эта проблема связана с отправлением правосудия и, в частности, с гибелью вашего предка?» — догадался я.

«Да», — подтвердил Подольский.

«Видите ли, — продолжал он, — я человек нерелигиозный в том смысле, в каком нерелигиозны люди науки, знающие, что материальный мир познан лишь на уровне основных законов и что существуют силы, которые пока не изучены. Вы можете называть эти силы божественными, я их называю биоинформационными, все это слова, и, полагаю, говорим мы при этом об одном и том же. Думаю, что идея Бога — благотворная идея, без нее человечество перестало бы существовать тысячи лет назад. Возможно, познавая миры, которые многие называют тонкими, а я — скрытыми, мы действительно дойдем до осознания Высшего существа, которое этим всем управляет, я ведь не отрицаю такой возможности. Просто для меня это пока недоказанная теорема, а не постулат, принимаемый без доказательств…»

«Не буду спорить, — отозвался я. — Никогда не спорю с людьми, которые идут по верной дороге, но еще не дошли до цели. Их легко сбить с толку и оказаться виноватым… Но мы говорили о наказании…»

«Мы о нем и говорим, — встрепенулся Генрих Натанович. — О наказании, к которому прокуратура, суд, в том числе и ваш, раввинатский, не имеют никакого отношения. Как и вы, я понимаю, что наказание неизбежно. Тот, кто убил Абрама Подольского, возможно, уже такое наказание принял… Видите ли, я занимаюсь подсознанием человека, точнее, структурой зашифрованных в подсознании глубинных сущностей. Они изредка проявляют себя, меняя характер личности или вызывают неспровоцированные воспоминания о том, чего человек не мог знать. Чаще эти структуры вызывают шизофрению. Человек перестает быть самим собой… Фрейд и его последователи объясняли это всплесками сексуальной энергии. Есть объяснения у Юнга и других психологов, они со своей точки зрения правы, их толкования бессознательного феноменологичны, описательны… Я тоже начал с описания, но исходная моя идея была иной, я заимствовал ее у Роджерса».

«Роджерса?» — переспросил я, эта фамилия была мне не известна.

«Американский генетик, он недавно умер, — пояснил Подольский. — Психологи считают его идеи излишне рациональными и компьютеризованными, а коллеги-генетики полагают, что его попытки создать психологию личности, исходя из строения геномов, отдают профанацией. Я взял у Роджерса общую структурную схему перезаписи сознания, дополнил идеями инкарнации Леграна-Ростоцкого, есть там и от старых авторов — от Рериха, к примеру, и из индуистской философии тоже… Неважно, тут много чего намешано… И месяца два назад я сумел таки войти — ненадолго, впрочем, и очень спонтанно — в одну из собственных инкарнаций».

Тут я прервал Подольского, потому что, во-первых, мне нужно было идти на молитву, а во-вторых, я понимал, что услышу сейчас историю, которая может противоречить моим представлениям о мире и человеческой сути. Я знал, что все равно выслушаю эту историю, ведь Подольский пришел ко мне с определенной целью, но мне хотелось сначала поразмыслить над его признанием и сделать для себя кое-какие выводы. Должно быть, Подольский тоже чувствовал, что детали нужно отложить на потом. Во всяком случае, он не выразил неудовольствия, когда я попросил его перенести продолжение разговора на другой день.

Раввин замолчал и о чем-то задумался. Может, просто вспоминал детали. Аркадий приподнялся и облокотился на руку, рассказ Чухновского его загипнотизировал, хотя ему казалось, что он знает этот рассказ до конца и может изложить последовавшие затем события вместо раввина и, возможно, даже лучше, чем это сделал бы Чухновский, человек умный, но интерпретировавший происходившее в пределах своей концепции, не имевшей ничего общего с принципами формального расследования.

Почему мне это известно? — подумал Аркадий. Мысль показалась странной: он знал, что ему известно все, но понятия не имел, что же именно ему известно. Знание было растворено в воспоминаниях и оседало сейчас — медленно-медленно, — чтобы когда-нибудь выкристаллизоваться и стать, наконец, понятным.

— Он убедил вас в том, что проклятие убийце может стать наказанием в этой реальности? — спросил Аркадий, не понимая собственного вопроса.

— Проклятие? — переспросил Лев Николаевич, который, похоже, понимал меньше всех, он просто присутствовал при разговоре, следил за качанием лодки на поверхности океана смысла, а в глубину не заглядывал, да и не мог этого сделать. — Проклятие, как мера наказания? Что вы имеете в виду?

— Это легитимная в любой религии мера воздействия, — сухо отозвался раввин. — Вы можете обвинить меня, я понимаю, но выглядеть это будет нелепо, ни один суд не примет к рассмотрению этого дела.

— Я не собирался… — растерянно сказал Аркадий. Слова о проклятии вырвались сами, но мгновенно легли в прокрустово ложе контекста, закольцевавшись с причинами и следствиями, и Аркадий представил себе разговоры раввина с Подольским так, будто присутствовал сам. А может, и присутствовал, — подумал он лениво. Мысль была нелепой, но отторжения не вызвала. Возникло состояние озарения, возникновения истины из пустоты незнания, а на самом деле из глубин собственного «я».

Аркадий еще сам не знал, к какому выводу пришел, и спросил потому лишь, что не мог не спросить:

— И вы совершили обряд проклятия, потому что Подольский считал виновным себя и хотел понести наказание на том же уровне, на каком воображал себя преступником?

Раввин внимательно посмотрел на Аркадия, пожевал губами, перевел взгляд на Виктора и сказал смущенно:

— Да… То есть, нет, не поэтому. Убийца-еврей — позор народа. Убийцу нужно судить, и по Галахе — сбросить со скалы и добить камнями до смерти. А если это невозможно, то будь он проклят вовеки, и пусть Творец свершит свой суд над этим человеком…

— Даже если он давно мертв? — перебил Аркадий.

— Мертв? — удивился Чухновский. — Мертвым может быть тело, и оно уже наказано тем, что у него отобрана жизнь. Но убийство осталось в свое время безнаказанным. И если я, знающий, что наказание неизбежно, узнаю еще и о том, в чьем теле находится ныне душа убийцы…

— Генрих Натанович должен был доказать, что инкарнация человека, отравившего его деда, находится в его теле! А это не так.

— В чьем теле? — переспросил раввин. — Вы полагаете… — Он сокрушенно покачал головой. — Да нет же… Впрочем, вы правы: одно время, недолгое, но очень, скажу я вам, насыщенное мыслями, я действительно думал, что Генрих Натанович имел в виду себя. Нет, это не так. Я думал, вы догадались… Мне было трудно… Нет, мне-то было и вовсе невозможно догадаться, я не знал всех фактов, и Генрих Натанович убедил меня как раз в том, что сам не имеет к убийству и убийце никакого отношения. Только поэтому я и…

— Тогда кто же? — недоуменно спросил Аркадий, мгновенно раскинув перед собой все те факты, что узнал сегодня, и поняв, что, если ошибся в выводе, то соединить факты в новую цепь уже не сможет.

— Я не знал тогда! — искренне удивился Чухновский. — Я думал, что и Генрих Натанович не знает. Цель была — выявить убийцу, наказав его. Впрочем, возможно, мы бы никогда и не узнали, совершено ли это наказание, ибо меч Господень рубит тогда, когда это становится угодно Творцу. Это ведь не карательная секира палача, выполняющего приговор суда…