Да пошло оно всё! Изо всех сил напрягаю мышцы, игнорируя ослепительный свет лучей. В ушах звенит, голова кажется тяжёлой, словно её набили камнями, спина и ноги наливаются свинцом, а к горлу подкатывает тошнота.
Чертыхаюсь, матерюсь так, что у нашей детдомовской няньки уши в трубочки бы скрутились.
— Не так быстро, — насмешливый голос застаёт врасплох. Передо мной стоит Молибден, весь свежий, бодрый, словно только что из душа, белоснежная рубашка и такие же брюки великолепно контрастируют со мраком пещеры, на лице белозубая улыбка. Из хвоста, по обыкновению, выбита прядь.
— Чего тебе нужно? — недовольно спрашиваю, понимая, что бессильно бороться с собственной немощью да ещё и в чём мать родила, на глазах у этого отутюженного, чистенького и аккуратненького гада, смешно и жалко. — Припёрся поглумиться над расходником и мусором?
— Вот так ты благодаришь за своё спасение, Мелкая? — гад улыбается во все тридцать два зуба, касается щеки тёплыми, мягкими пальцами, от чего тело вздрагивает, как от электрического разряда. — Ты понимаешь, что если бы не маячок, мне бы не удалось тебя так быстро найти?
Пальцы Молибдена трясут перед моим лицом цепочкой, с болтающейся на ней синей капелькой. Так вот, что это было! Магическое устройство для слежения за глупыми студентами! Шпионская штучка, ограничивающая нашу свободу. А я-то обрадовалась, сочла подарком. Нет, дурой жила и дурой помру. Наивной, романтичной дурой! Может, он такие маячки на всю группу повесил, только в отличии от меня, никому и в голову не пришло цеплять это на шею и носить в качестве украшения.
— Вам так важна жизнь какой-то слабой студентки, куратор Молибден? — спрашиваю, как можно твёрже, чтобы уж вовсе не разреветься. — Насколько я помню, за потерю студента преподавателей не наказывают. А может, кому-то срочно понадобился пылесос, или утюг, или ещё какая-нибудь магически-улучшенная хрень?
— Мелкая, лично мне нужно, чтобы ты выжила и сдала экзамены. И так будет, ты меня поняла?
От властности его голоса, от обжигающего взгляда, от близости его присутствия, меня обдаёт жаром, а в груди тянет, сжимается и сладко вибрирует.
— А чего я хочу ты спросить не желаешь?
Добавляю, как можно больше яда. Надо брать себя в руки. Кроме тела, которому расшалившиеся гормоны покоя не дают, у меня есть ещё и разум. А разум вопит: «Не верь!»
— Мне это не интересно, — отмахивается Молибден. Гад улыбается, широко, светло и нежно, как улыбаются несмышлёным детям. — Смирись со своей судьбой, Мелкая. Сбежать отсюда невозможно, умереть я тебе не позволю, завалить сессию не дам. И заметь, ты на данный момент не в том положении, чтобы оказывать сопротивление и диктовать свои правила.
Вот тут он прав. Довольно нелегко бунтовать, когда лежишь в каком-то корыте, опутанная от подбородка до кончиков пальцев зелёной дрянью, а любая попытка подняться оканчивается слабостью и ноющей болью во всём теле.
— Да тут все не в том положении, чтобы оказывать сопротивление, разве нет? В тебе хоть что-то человеческое осталось? Что ты испытываешь, когда слышишь крики жертв в подвале? Совесть по ночам не мучает? Кошмары не снятся?
Чеканю каждое слово, глядя в лицо, мгновенно ставшее каменным, в холодные, стальные глаза. Говорю и понимаю, что мои слова — комариный писк, назойливый, жалкий, но вполне устраняемый. Шлёп! И нет комарика.
— У всех свой долг и у всех своя судьба, — цедит сквозь зубы Молибден. — Я тоже мог бы лежать в одной из этих капсул, отдавая свой разум и магию какому-нибудь пылесосу, ножу или стиральному баку, а может и военной машине. Однако, мне повезло больше. Это жизнь, Мелкая. Кто-то просит милостыню на пороге храма, кто-то ловит преступников, а кто-то сидит на троне. Нигде и никогда не будет счастья для всех, чтобы каждый был доволен.
— Богом себя возомнил? — криво усмехаюсь, едва сдерживая слёзы. Жестокий, беспощадный и беспринципный, вот он какой, мой Крокодил. Не было и нет никакого рыцаря, он существовал лишь в моих наивных мечтах глупой, неопытной девственницы, начитавшейся сентиментальных дешёвых романов. Прикусываю нижнюю губу, запирая внутри себя, рвущиеся наружу слова о своём разочаровании, разбитых чувствах и обиде. Ему это не интересно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Я такой же заложник системы, — шепчет Молибден, наклоняясь надо мной, стирая капельку крови с моей прокушенной губы. — А система всегда, во все времена весьма жестока с теми, кто пытается идти против неё. Все преподаватели обязаны делать это. Кроме привязки к острову, становясь учителями, маги присягают Крабичу — верховному королевскому магу, самому сильному магу страны. И после этой клятвы на верность и покорность, ты становишься марионеткой в его руках. Стоит нарушить приказ — ты труп. А я не хочу умирать. Нет, если бы моя смерть что-то изменила, тогда другое дело, можно и жизнью пожертвовать. Но просто так, ради глупого протеста…
— А какого чёрта согласился быть преподом? Ткал бы коврики, варил бы лечебные настойки, сажал с помощью магии виноград.
— Специализацию выбираешь не ты, а Крабич, министр управления магией и верховный инквизитор. Собираются учёные мужи, смотрят на тебя и выносят вердикт. Но ты думаешь совершенно не о том, Мелкая, не за то радеешь. Тебе необходимо думать о себе. Скоро экзамены.
— О себе?! — меня трясёт, сама не замечаю, как бьюсь, борясь с проклятой слабостью, пытаюсь подняться, стараясь дотянуться до холёной морды Молибдена, чтобы выцарапать его бесстыжие, равнодушные глаза. — В джунглях погиб Анатолий, я видела, что вы сделали с бедной Светой, любой из студентов моего курса может оказаться в проклятом подвале, а ты просишь подумать о себе? В тебе не осталось ничего святого.
— Именно о себе, — чеканит куратор, хватая мой подбородок, обжигая горячим дыханием. В серых глазах бушуют ураганы, на скулах играют желваки, брови сурово сдвинуты к переносице, а давление пальцев становится столь сильным, что кажется, нижняя челюсть вот-вот хрустнет и раскрошится в пыль.
— Если бы этому жирному козлу удалось выжить, я задушил бы его собственными руками. Насколько же надо было быть самонадеянным ублюдком, чтобы потащить девушку в джунгли, не зная дороги, не изучив местную флору и фауну. Сдох, как собака, так ему и надо. Что касается твоих однокурсников, то всё в их руках. Пусть лучше готовятся, стараются, и ничего плохого с ними не произойдёт. Ты же, с сегодняшнего дня будешь находится под моим контролем. Я стану следить за каждым твоим шагом. И ещё, не вздумай открыть рот, иначе Крабич просто уничтожит тебя. Нет, ему будет глубоко наплевать на душевное спокойствие твоих однокурсников, просто он очень не любит, когда кто-то нарушает установленные им правила.
Спокоен, холоден, однако, внушает трепет и подавляет своей харизмой, своей, сдерживаемой лишь его собственной волей, энергией.
— Помнишь, Мелкая, как за мной приехали инквизиторы? — спрашивает собственнически, проводя ладонью по щеке.
— Они пришли в святая святых — в столовую, — отвечаю, радуясь не то возникшим пред мысленным взором картинкам детства, не то прикосновению.
Да что же происходит с моим организмом? Почему я так остро реагирую на него, да, красив, да, сексуален, да, сводит с ума своей дикой энергетикой. Но ведь это дьявол, циничный ублюдок беспощадный и безжалостный. Может, я больная на голову извращенка раз несмотря на открывшуюся правду, как собачонка радуясь его ласке.
— Ага, и оторвали меня, между прочим, от святого дела, — Данька смеётся, садится на край ванны. — А что я тебе сказал в тот день, помнишь? Я обнял тебя, и сказал: «Мелкая, не волнуйся за меня. Я гад живучий. Если будет плохо — выживу, а если хорошо — вернусь за тобой». По тому ты и здесь. Да, твой потенциал ничтожно мал, но ведь он есть, и ты теперь со мной.
Его слова обрушивают на меня ушат ледяной воды. В горле от возмущения и негодования становится сухо, а внутри, щекочущие пузырьки нежности превращаются в едкую кислоту.
— Что? — выдавливаю из себя. — Это всё ты? Натравил инквизиторов, сорвал с насиженного места, разлучил с сестрой, подверг унижениям со стороны преподов? А если бы я вышла замуж и родила детей, ты бы оторвал меня и от них? Кто ты такой, Молибден, чтобы распоряжаться моей судьбой?
