перебрался на противоположный берег, мы остановились как раз напротив домов, и в это время увидели, что по склону холма в нашем направлении идут Ронни и Сэм. Отец Эллис, не попрощавшись со мной, отошел, но помахал рукой, и они помахали в ответ.
Когда ребята подошли ко мне, Ронни заметил:
— Что-то он сегодня торопится, — потом, взяв меня за руку, добавил — Пойдем домой, ляжешь в постель. Похоже, ты схлопочешь себе простуду. С ума сошла — гулять в такой дождь.
Я ничего не сказала и позволила ему вести себя к дому. Сэм, который шел рядом, объявил:
— Я вырезал еще одну дощечку с твоим именем, Кристина.
Прежде чем мы достигли двери нашего дома и я упала в обморок, я еще успела подумать: «Добрый Сэм, милый Сэм».
— Но уверяю вас, миссис Уинтер, она беременна.
— Но… но, доктор, этого не может быть!
— Я понимаю, вам наверняка очень трудно признать этот факт, но говорю вам: дело именно в этом.
Я стояла в маленькой комнате, смежной с кабинетом врача, и одевалась. Мои руки дрожали, я не могла застегнуть пуговицы. Потом, наверное, в шестой раз с того момента, как доктор вышел к матери, она воскликнула:
— Но, доктор! — потом отчаянно зашептала — Как это может быть, если она ни с кем не встречается и никогда ни с кем не была?
Пуговицы выскальзывали у меня из пальцев, словно были наделены своей собственной жизнью. Последовала пауза, потом доктор снова заговорил:
— У нее был мужчина, миссис Уинтер.
Ужас пронизал меня всю, и, когда мои руки начали машинально разглаживать складки на платье, я вдруг резко отдернула их, не желая касаться живота. Там, внутри, было нечто порочное, отвратительное — что-то, от чего в голосе моей матери слышался ужас. Я с трудом шагнула к двери, и, когда вошла в кабинет доктора, мать посмотрела на меня с таким видом, словно никогда не видела прежде — ее реакция была такой же, как и у отца Эллиса. Она держалась от меня на расстоянии, даже сделала шаг назад. Когда доктор открыл дверь и мы вышли на улицу, она так и не приблизилась ко мне — всю дорогу мы шли на расстоянии вытянутой руки. Она не сказала мне ни слова, а на кухне села на стул возле стола и разразилась рыданиями. Я стояла рядом, беспомощно смотрела на нее, и слезы катились по моим щекам. Потом открылась дверь черного хода и вошел отец в сопровождении Ронни. Отец вернулся с участка, а брат — с шахты, где работал во вторую смену. Их приход вывел меня из оцепенения, и я собралась было подняться к себе наверх, но мать, не глядя на меня, вытянула руку и сказала:
— Останься здесь.
Войдя в кухню, отец тут же воскликнул:
— Что случилось? — потом подошел к матери и с тревогой спросил — Что такое, Энни? Что происходит?
Он поочередно переводил взгляд с меня на мать. Опершись на стол и поднявшись, мать проговорила:
— Рано или поздно тебе все равно следует узнать об этом. Ее плохому самочувствию есть объяснение: у нее будет ребенок.
— Ребенок? — Если бы не обстоятельства, выражение лица отца можно было бы назвать комичным: его губы растянулись в гримасе, обнажая зубы, а щеки совсем закрыли глаза. Но выражение лица Ронни было отнюдь не комичным. Его румяное лицо побледнело, глаза сделались страшными и полными отвращения. Громко, словно он стоял на склоне холма, брат закричал: — Нет! Боже мой, нет!
Отец медленно приблизился ко мне и, взяв за руку, мягко сказал:
— Посмотри на меня, дочка.
Когда я так и не нашла в себе сил посмотреть ему в глаза, он отпустил мою руку и воскликнул:
— Боже всемогущий!
— Угу, Боже всемогущий, — повторила мать. Потом отец, снова повернувшись ко мне, отрывисто спросил:
— Кто этот парень?
Потом, не дожидаясь ответа, резко повернулся к матери и закричал, словно меня и не было в кухне:
— Я ведь даже не знал, что она с кем-то ходит!
— Да, — проговорила мать мертвым голосом. — Ей этого и не надо было. Зачем далеко искать. Это назревало много лет. Я знала и боялась этого момента.
Ее слова заставили меня вскинуть голову. Волна прокатилась по моему телу, и я протестующе воскликнула:
— Это не он, это не Дон Даулинг!
— Что? — мать изумленно взглянула на меня. — Тогда кто? — ее голос уже не был безжизненным; с сердитым, угрожающим видом она требовательно спросила — Кто это? Где вы с ним были?
Я бросила взгляд на Ронни, отец повернулся к нему и сказал:
— Выйди.
Брат попятился и, не спуская с меня глаз, исчез в подсобке. Отец плотно закрыл дверь подсобки, встал рядом с матерью и посмотрел на меня.
Крепко сцепив пальцы рук и не отрывая взгляда от пола, я сказала:
— Это один парень, с которым я недавно познакомилась, — не дожидаясь, пока они спросят, как его зовут, я продолжала — Он живет в Брамптон-Хилле, его фамилия Фоньер. Мартин Фоньер.
Я все еще не верила отцу Эллису, который сказал, что такого человека в городе нет.
— Тогда мы должны поговорить с ним.
При этих словах отца я подняла на него взгляд, и то, что я увидела в его лице, было для меня слишком невыносимым: в его глазах светилась все та же любовь, но теперь пронизанная жалостью и состраданием. Я медленно отвернулась, прислонилась к стене и, спрятав лицо в изгиб руки, беспомощно зарыдала…
Неделю спустя Мартин Фоньер стал кем-то, кого никогда не существовало, по крайней мере для моих родителей. Мать во что бы то ни стало хотела разыскать его и заставить жениться на мне, прежде чем все признаки позора стали бы очевидными. Мать только что вернулась от миссис Дюрран — та жила в городе много лет и знала почти каждого из жителей, хоть что-то представлявшего из себя. Мать рассказала ей о случившемся, и миссис Дюрран посоветовала ей сходить в «Амбар» — этот дом, по ее мнению, был наиболее вероятным объектом для поисков неуловимого Фоньера, потому что как раз там остановилась группа молодых людей. Причем лучше всего не ждать аудиенции, а прямо отправляться туда и спросить полковника Финдлея.
Я плакала и протестовала, но так и не смогла удержать мать от этого шага. И вот я, сгорая от стыда, стою на ступеньках дома под названием «Амбар», слушая, как моя мать объясняет, что хочет поговорить с полковником Финдлеем.
Полковник оказался высоким худощавым мужчиной; пока мать говорила, он
