Читаем без скачивания Ирод - Даниил Мордовцев

Это уже были не слова, а вопли, стоны и рыдания, которые проникали в душу каждого, даже Вара. Один Ирод остался непреклонен.

Тогда докладчик изложил все обвинения, уже известные нам, Вар приказал ввести в собрание одного осужденного на казнь пленника.

Это был египтянин, очень древний, но необыкновенно бодрый старик. Некогда он был жрецом Изиды, так как происходил из жреческой касты и уже юношей был посвящен в тайны этой богини; но увлечения молодости, от которых несвободны и служители божества, довели его до того, что молодой жрец был изгнан из храма и сделался врачом, особенно искусным в составлении ядов. Он-то и изготовил для Антипатра, по заказу его доверенного, смертельный яд, который должен был погубить Ирода. Теперь он, схваченный клевретами Ирода в Александрии и повинившийся во всем, предстал пред лицо того, кому он готовил смертное снадобье.

Странное стечение обстоятельств! В первой главе настоящего повествования, если не забыл читатель, накануне венчания на царство Клеопатры, этот составитель ядов, тогда еще молодой жрец, пророчил гибель Египту через то, что Клеопатра получит венец фараонов из рук римлянина Цезаря и что гибель эту предсказывала птица, именно, филин, который, в год рождения Клеопатры, каждую ночь кричал на вершине пирамиды Хеопса.

— Тебе принадлежит этот сосуд и заключающееся в нем? — спросил Ирод бывшего жреца, передавая ему небольшую скляночку с ядом.

— Прежде принадлежал мне, а теперь он принадлежность твоего сына, Антипатра, — дерзко отвечал египтянин.

— Выпей же содержимое в сосуде, — сказал Вар.

— Охотно... Это питье моментально перенесет меня в царство Озириса, о котором я давно мечтаю.

Едва он приложил горлышко склянки к губам, как тотчас же упал, словно пораженный молнией.

Не успели присутствовавшие опомниться от этого потрясающего момента, как в залу вошел Рамзес и молча подал Ироду какие-то бумаги.

— Что это? — спросил Ирод.

— Я не умею читать, — отвечал негр.

Ирод развернул один листок.

— Не понимаю... Тут подпись какой-то Акмы, — в недоумении проговорил он.

— Это вольноотпущенница императрицы, божественной Юлии Августы, — сказал Вар.

— А! Она пишет мне: «Царю Иудеи Ироду, ave! Из сочувствия к тебе препровождаю, по секрету, письма сестры твоей, Саломеи, найденные мною между бумагами августейшей Юлии. Доброжелательная Акма».

Услыхав свое имя, Саломея вскочила и смотрела, как потерянная, не в состоянии произнести слова.

— А! Тут и Антипатру послание, — продолжал Ирод, разбирая бумаги. — «Антипатру, царевичу, ave! Согласно твоему указанию, я писала твоему отцу и препроводила ему те письма. Я убеждена, что, прочитав их, царь не пощадит своей сестры. Когда все удастся, ты, я надеюсь, не забудешь своих обещаний. Акма».

Лицо Ирода исказилось гневом!

— А, изверг! Он и над моей сестрой занес меч! Эти гнусные письма тоже подделаны подлым скрибой под руку Саломеи, которая, будто бы, поносит меня и обвиняет... О, Вар, пожалей меня, произведшего на свет такое чудовище!

— О! Исчадие ада! — могла только воскликнуть Саломея, пораженная тем, что и ее, демона, мог обойти другой демон, которому она была союзницей.

— Уберите эти два трупа, — сказал Ирод, указывая на мертвого египтянина и на Антипатра, все еще распростертого у его ног.

XXVII

Потрясения последних дней были слишком сильны даже для такого человека, как Ирод. Он впал в маразм, и его день и ночь преследовали призраки.

В полусознании, в полубреду он переживал всю свою ужасную жизнь. Светлые видения прошлого чередовались в его мозгу с видениями мрачными. Гордость торжества, славы, величия подавлялась сознанием гибели всего, сознанием ничтожества того, что принесли итоги его разбитой жизни. Ему казалось, что рушится все созданное им: города, храмы, дворцы, накопленные груды золота и он сам погибает под развалинами всего им созданного, под обломками своего величия... Нет, еще хуже! Все это будет жить тысячелетия, напоминать собою имя Ирода, а Ирод уже не живет... Он труп, он разлагается... «Все суета!» И он в полубезумии проклинает того, кто первый сказал эту правду... «Все суета!»... Да будь проклято все!.. Будь проклято прошлое, которое радовало его, толкало в жизнь, к славе, к могуществу... Он вместе с отцом спасает Цезаря от солдат фараонов, венчает на царство Клеопатру... Эти сфинксы, пирамиды, рогатый бог, неистовствующий при виде пурпура на тоге Цезаря... «Клеопатра! Не гляди на меня так... я не загнал тебя в склеп твоей пирамиды... рок проклятый!»...

— Кто это кричит: на крест Ирода! На Голгофу! Распять его!.. А! Это народ кричит перед синедрионом за то, что я казнил Иезекию и его шайку... На крест Ирода! На Голгофу? И вот я на кресте... Мой трон — моя Голгофа... А Аристовул всплыл на поверхность бассейна... какое белое тело! Погрузить, погрузить его опять в воду, а то Мариамма увидит... Нет, не увидит... Медом залиты ее прекрасные глаза, а Клеопатра их выколола... Будь ты проклята!.. Нет, нет, не я похоронил в склепе пирамиды тебя, последний фараон... Это тот юноша с глазами сфинкса... А теперь он — властитель мира, а у меня — только Голгофа и крест... О, Антипатр! О, дети мои! Жены, внуки! Будьте вы все прокляты!.. А кто меня проклял!.. Гиркан, первосвященник без ушей... он проклял.

Этот бред переходил в исступление. Сознание неизбежности смерти превращало его в бешеного зверя.

— А! Вы ждете моей смерти, смерти вашего царя!.. Так я же буду вам не иудейским царем, а скифским... Когда я буду умирать, я велю привести в Иродион всех знатнейших мужей и юношей со всей Иудеи и велю распять их вокруг всего Иродиона, чтобы лица их обращены были ко мне, а свой смертный одр прикажу вынести со мной на кровлю моего дворца и, умирая, буду видеть, как умирают они... Вокруг могилы скифского царя стоят на мертвых конях пятьдесят убитых скифов, а вокруг моего золотого смертного одра будут висеть пять тысяч распятых...

В полубреду, в полусознании он машинально подошел к окну. Ему бросилась в глаза Елеонская гора с ее опаленной солнцем серой вершиной и седоватыми оливковыми деревьями Гефсимании у ее пологого подножия. Ближе — высился храм во всей его чудной красе, с его галереями, колоннадами, портиками... В сердце Ирода проснулась гордость строителя этого нового чуда света!.. Там же сверкал на солнце гигантский золотой орел.

Но что это на кровле храма? Какие-то люди... Что они делают там? Зачем взобрались на кровлю над самым римским орлом, который водружен там по повелению Ирода? Они по канатам спускаются к самому орлу... Они рубят его топорами!.. Что это? Опять бред?.. Будьте вы прокляты, все мои видения, все призраки!.. Но это не призраки... Я не сплю, не брежу... Орла рубят... Я слышу радостные крики народа...

— Эй! Кто тут? Рамзес! Стража!

Входит Рамзес.

— Посмотри, что это на храме? Что они делают?

— Рубят орла, господин... Чернь бунтует... Начальник галатов уже поспешил туда с отрядом.

— Привести ко мне главных бунтовщиков! О, я еще покажу им себя!

Немного погодя к внешней дворцовой галерее галаты пригнали около сорока молодых иудеев и с ними двух старых вероучителей из фарисеев, Иуду и Матфея, которые пользовались громадным авторитетом не только в Иерусалиме, но и во всей Иудее. Ирод вышел к ним на галерею. Его удивил смелый, даже веселый вид арестованных юношей.

— Вы ли это дерзнули разрубить золотого орла? — спросил их Ирод.

— Мы! — в один голос отвечали арестованные.

— Кто вам это внушил?

— Закон отцов наших, — был ответ, но не смиренный, а какой-то задорный, радостный, приведший Ирода в недоумение.

— Почему же вы так веселы, когда вас ждет смерть? — спросил он.

— После смерти нас ждет лучшее счастье, — отвечали юноши.

Ирод пожал плечами. Его поразила такая стойкость, такая несокрушимость народной воли. Он обратился к старикам, которые с ободряющей улыбкой смотрели на юношей.

— Это вы научили их? Вы подвигнули на преступление этих почти детей? — спросил он.

— Мы! — отвечал Иуда.

— Но ведь вы толкаете их в объятия смерти!

— Да! — отвечал Матфей. — Мы толкаем их в объятия смерти. Но что может быть почетнее и славнее, как умереть за заветы отцов! Кто так кончает, того душа остается бессмертной и вкушает вечное блаженство... только дюжинные личности, чуждые истинной мудрости и не понимающие, как любить свою душу, предпочитают смерть от болезни смерти подвижнической.

— Хорошо! — вскричал Ирод, в котором опять закипела болезненная злоба. — Я доставлю это удовольствие вам и всем недюжинным личностям!

Действительно, на другой же день Иуду и Матфея и с ними тех юношей, которые были на кровле храма и разрубили римского орла, сожгли живыми на костре, а остальных распяли на крестах.

После этого случая, — говорит иудейский историк, — болезнь охватила все тело Ирода и в отдельных частях его причиняла ему самые разнообразные страдания. Его мучила лихорадка, а на всей поверхности кожи он испытывал невыносимый зуд, а равно постоянные боли в заднепроходной кишке; на ногах у него образовались отеки, как у людей, одержимых водянкой, на животе — воспаление, а в срамной области — гниющая язва, питавшая червей. Ко всему этому наступали припадки удушья, лишавшие его возможности лежать, и судороги во всех членах. Мудрецы объясняли его болезнь небесной карой за смерть законоучителей. Он сам же, несмотря на отчаянную борьбу с такой массой страданий, цепко держался за жизнь: он надеялся на выздоровление и думал о средствах лечения. Он отправился на ту сторону Иордана, чтобы воспользоваться теплыми купаньями в Каллирое, вода которой течет в Мертвое море и до того пресна, что ее можно также и пить. Врачи предполагали здесь согревать все его тело теплым маслом. Но когда его опустили в наполненную маслом ванну, в глазах у него помутилось и лицо его искривилось, как у умирающего. Крик, поднятый слугами, привел его, однако, опять в сознание. Но с тех пор он уже сам больше не верил в свое исцеление и велел раздать воинам по пятидесяти драхм каждому, а начальникам и друзьям своим более значительные суммы.