За одной что-то щёлкало.
— АТС, — подумал я и продолжил только что придуманную мной шутку. — Сам ты АТС, подумал Штирлиц, щёлкая от холода зубами в холодильнике.
Я улыбнулся.
— Это вам, от Василия Михайловича, — сказал я, показывая на сумку в его руках.
— Я так и понял, что ему что-то надо.
Семёныч поставил мою сумку на большой рабочий стол, частично занятый радиотехническим запылившимся хламом, и достал из неё газетный сверток с колбасой, хлебом и бутылкой водки. Водку мне выдал из своих запасов отец Мишки, а батон колбасы по два сорок и хлеб купил я сам.
— Серьёзная заявка у Василича, — сказал, качая головой Семёныч. — Могу не осилить.
— А вы всё не пейте, — пошутил я. — Завтра ещё день будет.
Телефонист посмотрел задумчиво на меня и спросил:
— Ты уверен?
Я кивнул.
— Ну, вот. В этом-то и разница между нами. Ты уверен в завтрашнем дне, а я нет. Придётся заночевать здесь, — показал он на диван. — Но сначала заявка. Что надо?
— Нужны телефонные разъёмы «чаки» с мамами.
— Ну, это понятно что с мамами. И всё? — в его тоне послышалось удивление.
— Нет. Телефоны типа «ТОН», «ТА», «ТД», и старые микрофоны, типа «МД-64». Старые, короче.
— Ого! Вот это я понимаю, заявка! Много?
— Всё, что у вас есть.
— Ого, себе! Так ты же не унесёшь всё! И стоит оно гораздо дороже этого.
Он показал на, стоящую на столе бутылку, и лежащие на газете колбасу и хлеб. Сглотнул.
— Назовите цену, — попросил я.
— Только обеспеченному человеку под силу, — сказал он тоном Коробейникова из «Двенадцати стульев» фильма режиссёра Гайдая.
— Согласен. Деньги против ордеров? Когда к вам зайти? — процитировал я Остапа Ибрагимовича.
Телефонист удивлённо посмотрел на меня.
— Достойно, достойно молодой человек. Значит, деньги при вас?
Я с готовностью приложил руку к груди.
Старик рассмеялся. Он «хе-хе-кал» и покашливал несколько минут. Потом вытер слёзы и сказал.
— Молодец! Повеселил старика. За это цену сброшу в половину. За всё всего червонец возьму. Пошли. Но ты ведь и впрямь сам всё не донесёшь. Да и Петрович может обидеться, что я так нагло имущество выношу. Хотя у меня на всё моё добро есть бумаги, но… Сам понимаешь…
Я не понимал и не собирался.
— Пойдёмте в закрома, — напомнил я о нашем «деле» цитатой из другого фильма про Остапа Бендера.
Семёныч уважительно выставил нижнюю губу.
— Силён! Если бы ты был чуть постарше, я б с тобой выпил. Тебе нужно да? Ну, эти телефоны, штекера?
— Мне! Я в кружке Дома Пионеров в радио-техническом кружке занимаюсь.
— Да? — старик снова удивился. — Ну, если для кружка, бери так.
— Нет-нет, запротестовал я. — Это не только для кружка нужно, но и для меня. Десять рублей деньги не большие.
— Да, ну ладно. Пошли в закрома.
Мы вышли и он открыл ту дверь, за которой не щёлкало. Это была больших размеров комната, заставленная железными стеллажами в три ряда. На стеллажах стояли ящики с «имуществом». Было тут всё. Я, кстати, заметил и лампы, и транзисторы, и другие радиодетали.
— Действительно — закрома. Клондайк…
— Не-не-не… Не Клондайк. Рыть тут не надо. Все богатства находятся на хранении. Вот тут микрофоны, тут телефоны, вот штекера.
Я оценил количество с возможностями, и понял, что сразу всё не унесу. Штекеров мне нужно было не много. Для усилителя с колонкой, для гитары… Туда-сюда… Взял с десяток.
Микрофонов взял шесть штук МД-30, четыре МД-64, и парочку МД-2 аж сорок восьмого года только ради уважения к старости. Хотел проверить качество.
— Можно ещё пару этих магнитов от динамиков? — показал я на железки.
— Бери. И достаточно на сегодня. Я потихоньку перетащу к себе домой. Там и заберёшь. Эх, гаража нет. Туда бы всё перенести. Сколько жить-то осталось. Не дай бог, чего, жаль такое богатство терять. Может, и вправду вам в Дом Пионеров передать? Тут много чего.
— Живите долго, Евгений Семёнович. Внукам оставьте.
— Да, нет у меня никого. Не дал Бог. И оставить некому. Василичу предлагал. Он мужик нормальный. Интеллигентный. Никогда с советами не лез. Дружили мы с ним, когда он тут работал. Но не пьёт он, а какая дружба без выпивки? Взял чуть-чуть. Но тоже, говорит, квартира не резиновая.
— Я помогу вам вынести всё это. Может гараж, где рядом снять?
— Да ну, ты что? Деньги ещё платить⁈ Чтобы хранить этот хлам⁈ Даже не знаю, мне он зачем?
— Нажитое непосильным трудом, — сказал я уважительно. — Это ж вы выпаивали детали?
— Выпаивал сначала, а потом вон, платы лежат от приборов. Военные есть, разработки, между прочим. До сих пор секретные. Ежели контора узнает, посодют.
Он вздохнул.
— Приходи, короче. Бери, что надо. Но я потихоньку понесу домой, то что тебе нужно.
Я сложил в сумку уже своё имущество и протянул ему десятку. Он вздохнул, но взял.
— Ты, это, заходи. Э-э-э… Как зовут-то тебя?
— Евгений.
— О! Тёзка! Тем более заходи. Может и подскажу, что, в радиоделе-то.
* * *
Педсовет назначили на «после уроков». Темой заседания педагогического совета обозначили: «Хамское поведение ученика 5 –го „А“ класса Дряхлова Евгения Витальевича». Объявление о педсовете висело с самого утра на школьной доске объявлений. После первой перемены все мои одноклассники смотрели на меня с ужасом.
— Что случилось? — спросил Мишка, подбежав ко мне с выпученными глазами. — Ты что натворил?
— А что такое? — я про объявление ещё ничего не знал.
— Так, это… Педсовет… Кому ты нахамил?
— Никому не хамил. Это классная мне нахамила, а я сказал, что мне это не нравится.
— Чо-о-о? — вопросил Мишка. — Ты охренел с Рагиней препираться? Так это она тебя на педсовет?
Я кивнул, непроизвольно хмурясь.
— Вот, сука, — подумал я. — Это она специально объявление не в учительской, а на всеобщее обозрение вывесила. Снова фамилию мою вся школа обсуждала. Знаменитым сделала! Нахер-нахер такая знаменитость.
На всех уроках учителя поднимали меня одного из первых. Математичка кроме проверки у меня домашнего задания, вдруг решила вспомнить математику за пятый класс и погоняла меня по дробям. Англичанка, милая, добрая и снисходительная учительница, ставившая нам одни
