Глава 10
ПОМЕЩИК
— Боярин…
Андрей ощутил легкое прикосновение к плечу, резко поднял голову:
— Кто здесь?
— Вставай, боярин, заутреню проспишь, — хихикнула незнакомая девчонка и прыснула из терема.
— У-у-у… — разочарованно прогудел Андрей, одновременно потягиваясь всеми членами. — Так не договаривались.
Он перекатился на спину, покосился в сторону окна. Через щели вокруг закрытых ставен пробивались красные предрассветные лучи.
«Похоже, отныне я числюсь в списке здоровых, — понял Матях, откидывая одеяло. — Стало быть, Прасковьи с квасом у постельки мне больше не положено, а положено вскакивать ни свет ни заря и бежать, куда труба зовет».
Впрочем, дело привычное — на заставе сержанту тоже всегда первым подниматься приходится, чтобы потом подчиненных подгонять. Андрей натянул портки, ставшие уже привычными мягкие заячьи поршни, рубашку. Расправил складки, стянул ткань за спину, опоясался тяжелым ремнем.
— Коли заутреня, — невольно зевнул он, — значит, день начинается в церкви. Пойдем.
Никакой службы в часовне опять увидеть не удалось — трехдневное отпевание еще не закончилось, поп читал заупокойную. Правда, домочадцы боярина Умильного были все здесь: закутанные в платки дочери, холопы, подворники, девки. Крестились, кланялись.
«Их тут не меньше сотни, — подумал, присоединяясь к общей массе, Андрей, низко поклонился ближайшей иконе. — Богато живет Илья Федотович. На него одного такая толпа трудится. Интересно, а сколько на мою долю перепадет? — Он выпрямился, столкнувшись с пронзительным взглядом худощавого скуластого старца, грозно протягивающего ему распятие с высокого иконостаса. — Кстати, нужно крестиком обзавестись. А то один я тут такой, нехорошо».
Отвесив последний поклон, боярин Умильный повернулся к выходу. Следом заторопились все остальные.
В трапезной на столе уже возвышались блюда с холодными пирогами, кувшины с квасом и самовар с горячим сбитнем. По общему примеру Матях сам налил себе пряного напитка, закусил пирогом с грибами. Вторым ему попался пряженец с луковой начинкой. На горячее две девки принесли глубокую оловянную чашу с купающимся в коричневом соусе мясом, пару крупных караваев. Хозяева повытаскивали ножи, стали отрезать хлеб, накалывать мясо и класть на мягкие ломти. Однако, как приметил Матях, все, кроме Прасковьи, ели только мясо — пропитавшиеся соусом куски остались на столе. Худенькая скромница поступила наоборот — попробовала один хлеб, не притронувшись к скоромному угощению.
— Гликерия, подай квас, — попросил боярин. — Ты без меня погреб и амбары проверь, припасы сочти. Знать надобно, сколько за время набега крепостные наши съели. Что-то, может, прикупить потребуется. А коли что залежалось — отдай сиротам, пока не сгнило, себе потом свежее заготовим. Ты, Дмитрий, опять за старшего. Как отпевать закончат, телеги и лошадей дай смердам, почивших на кладбище отвезти. Вина хлебного для поминок выкати два бочонка. Ты, Никита…
— Можно, я собачек покормлю? — Не дожидаясь разрешения, мальчуган вскочил, пробежался вдоль стола, собирая несъеденный хлеб, и выскочил за дверь.
— Мальчишка, — усмехнулся в бороду Илья Федотович.
— А я, дядюшка, к увечным пойду, — поднялась Прасковья.
— Ты хоть поешь, добрая душа!
— Благодарствую, Илья Федотович, сыта.
— Сыта, сыта… Ай, молодые, — отмахнулся боярин, поднял со стола полотенце, вытер рот, усы, бороду. — Никто родителей не слушает. Да благословит Господь нашу трапезу, да принесет она пользу нашим телам и душам. Мы с тобой, боярин Андрей, в Порез отправимся. Поместье посмотришь, а как вернешься, отводную грамоту составлять станем. Митрий, вели коней оседлать, а мы сходим, железо гостю в дорогу соберем.
При виде деревянного потертого седла, лежащего на спине каурого[102] скакуна, Андрей мысленно содрогнулся, но виду не показал. Наклонился, прицепил круглый деревянный щит петлей за ремень позади седла, рядом с чересседельной сумкой, бердыш закинул за спину, через плечо, кистень и большущий засапожный нож пока запихал за пояс, ложку, бережно завернув в чистую тряпицу, уложил в поясную сумку. Целиком она не поместилась, ручка осталась снаружи — ну да не пилить же ее из-за этого? Перекинул ногу через седло, осторожно опустился на сиденье, прикусив губу.
«У меня там, наверное, синяк от колен до самой поясницы…» — про себя выругался он.
Илья Федотович, поцеловав жену, стремительно взлетел в седло, зачем-то причмокнул, послал коня вперед, в широко распахнутые ворота. Каурый сержанта, не дожидаясь понуканий, помчался следом. Седло несколько раз пнуло больное место. Андрей едва не взвыл и поднялся на стременах. Стало легче — лошади шли широким наметом, встречный воздух легко пронизывал тонкую ткань, охлаждая тело. И Матях впервые подумал, что мчаться так по российским просторам — действительно хорошо!
— Мы, служивый, по той дороге пойдем, по которой вотяки уходили, через Святополье в сторону Поляниц, — оглянулся на Андрея боярин. — Взгляну, каково пришлось на тамошних выселках. А в лесу перед Поляницами к Порезу повернем. Прямая дорога, она, конечно, покороче, но подходы к Керзе приболочены, да и река сама неудобная. Верховому пройти можно, но телегу не провести. А от Поляниц дорог много расходится. Анареченская дорога туда подходит. Тем, кто за Урал собирается, на Обь али Печору — прямой путь. А кто из Сибири идет, оттуда али на Хлынов отворачивают, али к Москве, через брод боярина Дорошаты, за Лобань. Ну, и на Волгу поворот имеется, в самую Персию дорога. Это если на юг повернуть и за землями соседа моего, ниже порогов, на струги сесть. Вода, она есть-пить не просит, сама до дальнего берега донесет.
— Странно, когда такой важный перекресток в лесу оказывается. — Андрей настолько расхрабрился, что даже хлопнул своего скакуна по крупу, заставив ускорить шаг и нагнать боярина Умильного.
— А кто тебе сказал, что он в лесу? — засмеялся Илья Федотович. — Вокруг Поляниц верст на пять округ давно лес извели. Поля, луга. Сено для купеческих обозов, бараны да кабанчики им на жаркое, постоялые дворы во множестве. Знамо дело, местный люд своего не упустит.
Теперь они ехали бок о бок. Матях то и дело косился на спутника: родовитый боярин, одетый в рубаху из камки, яркого узорчатого шелка, поверх которой, плотно облегая тело, сидел подбитый ватой жилет густого, как крымское вино, бордового цвета, с отороченными густым бобровым мехом воротом и обшлагами; в таких же темных, но зеленых штанах и высоких, до колен, васильково-синих сапогах из тончайшего сафьяна. По причине мирного времени боярин был безоружен — но Матях собственными глазами видел, как в широкий рукав рубашки Илья Федотович опустил продолговатый грузик кистеня, петля от коего осталась на запястье.
Впрочем, на этот раз сержант выглядел ничуть не хуже: синяя рубаха, черные мягкие шаровары, поблескивающий желтыми бляхами широкий пояс. Не князь, конечно, но и не смерд в застиранной рубахе, полотняных портах и с веревкой вместо пояса — Матях на подворников уже насмотрелся.
Дорога, обогнув березовую рощу, вытянулась в прямую линию, надвое рассекавшую изрядно вытоптанный татарами луг, потом повернула вдоль заросшей лебедой канавы, за которой тянулись ровные грядки с капустой — кочаны уже начали завязываться.
— Возов пятнадцать нарежут, — удовлетворенно отметил боярин. — Лепо капуста этим летом уродилась. Еще репы бы собрать, и зимовать можно без опаски.
— Твое, что ли, поле, Илья Федотович? — не подумавши, ляпнул Матях.
— Здесь все мое, — с некоторым удивлением покосился на служивого Умильный. — И три телеги из пятнадцати тоже мои будут.
— Я не про то говорю, Илья Федотович. Мужицкое поле или барщину на нем кто отбывает? — выкрутился Андрей.
— У меня барщины в крепостных грамотах уже, почитай, лет десять не упомянуто, — покачал головой боярин. — Без догляда доброго урожая не собрать. А смотреть некогда. Государь наш, батюшка Иоанн Васильевич, засиживаться по углам не дозволяет. Дел ратных ноне много. Кажинный год походы выпадают али дозоры на Засечной черте. Посему смердам я токмо оброк положил. А на залежные земли страдников посадил.
— Понятно.
— Мороки много, — отрицательно качнул головой Илья Федотович. — Вот округ Москвы помещики многие во страдников и крепостных ни оброка не берут, ни барщины не требуют. Золотом али серебром за землю получают, и все. Мыслю, надобно и мне так поступить. Мельники и кузнецы издавна рублем звонким за место и подъемные откупаются. И мне с товаром хлопотать не надо, и они быстрей поворачиваются.
Сержант не ответил. Андрей устал стоять в стременах, опустился в седло — и ему тут же стало не до разговоров.
Дорога тем временем нырнула во влажную низинку, пробилась сквозь густой ивовый кустарник, вновь поднялась к вспаханному полю, на котором зеленела молодая поросль.
