Он проворно разулся, выполоскал свою одежду и стал насвистывать мотив избитой кандальной песенки, которая была его излюбленной музыкой.
— Эй, старина, уж не напекло ли тебе солнцем голову? — не мог удержать своего удивления Геркулес при виде необычайной веселости своего старого приятеля. — Чего ты так развеселился, точно макака, охмелевшая от пальмового вина?! Ну, что тут забавного, братцы? Как по-вашему? Я ничего в толк не возьму, чему тут радоваться! Вижу только, что нам, видно, и подохнуть здесь! Волей-неволей надо будет начать изготовлять каучук и работать, как неграм, в угоду этому проклятому плантатору! ..
— Совершенно верно, сын мой, — серьезно подтвердил Луш, — придется начать работать, работа даст нам свободу!
— Воля ваша, а наш старик не в своем уме… вот оно что! А между тем его «университет» был превосходно оборудован! ..
— Ты славный малый, любезный верзила, но бываешь глуп, как тюлень. Впрочем, можно сказать, что это почти постоянно бывает с тобой, когда ты не спишь!
— Ну, слава Богу! Старина пробирает меня: значит, его башка в полном порядке! .. Итак, ты говоришь, что нам надо начать изготовлять каучук?
— Да, племяш, хоть немного, а работать надо, если мы не хотим подохнуть здесь!
— Хм! Так разве это поможет нам выбраться отсюда?
— Да!
— И всего только сделать надрезы в коре деревьев, дать соку стечь в жестяные стаканчики, затем подсушить его на дыму?!
— Да, вот именно, а после того можешь пустить кровь плантатору и выпустить его потроха, поджечь его скорлупу и прокоптить всю его ораву, как мясо черной обезьяны!
— Черт возьми! Да неужели это правда, что ты говоришь?
— Такая же правда, как то, что меня зовут Луш! Даю тебе слово доброго каторжника!
— А ты расскажи хоть немного, как это будет?
— Нет, шалишь! Ничего вперед рассказывать не буду; придет время — увидишь сам. Я хочу приготовить вам, друзья, приятный сюрприз! Ну, сегодня попируем на славу, а завтра примемся за работу!
Сказано — сделано, и сделано на совесть!
После целого дня дикой оргии и целой ночи шумного и грубого хмеля Луш принялся весело и бодро мастерить новую пару лыж из тех же гибких прутьев арума или, вернее, из его лыка.
Товарищи еще на рассвете отправились добывать каучук. Это случилось в первый раз за все время. Вскоре остовы лыж были готовы. Тогда Луш принялся за плетение, и так велико было его искусство и проворство в работе, которой занимаются каторжники в центральных тюрьмах, что к полудню первая пара лыж была сделана. Наученный собственным опытом, старый каторжник несколько видоизменил их форму: он значительно удлинил их, одновременно убавив ширину, так что они стали похожи на игрушечные пироги. Посредине было устроено гнездо для ноги, к которой лыжа привязывалась тонкими и крепкими мочалками. Кроме того, он на этот раз так туго и плотно плел эти лыжи, что они почти не пропускали воды и, казалось, были из толстой ткани.
Довольный своей работой, Луш закрепил каждую из лыж на двух лианах на нижней ветви дерева, затем развел огонь, но не в импровизированной печке, где они готовили себе пищу, а прямо на открытом воздухе, неподалеку от того места, где были подвешены лыжи, чтобы быстрее просушить их.
Тем временем возвратились подневольные серингуеро с ведрами, полными молочно-белого сока каучуковых деревьев.
Луш все делал молча, не удостаивая никого ни одним словом. Он взял одно из ведер с каучуковым соком, осмотрел его содержимое с видом знатока и затем вылил в одну из своих лыж. Жидкость равномерно разлилась по всей лыже с внутренней ее стороны, после чего он снял лыжу с дерева и подверг ее действию дыма и огня.
Не прошло и двадцати секунд, как слой плотного, сгущенного каучука тонкой пленкой покрывал всю внутреннюю поверхность лыжи.
Оглушительный взрыв радостных криков приветствовал этот первый успех. Теперь все поняли тайный смысл слов Луша: «работа даст нам свободу! "
Насладившись своим успехом, Луш решился, наконец, объяснить своим товарищам, каким образом ему пришла в голову эта мысль: он увидел, как сквозь плетенье его лыж просачивалась илистая жидкость!
— И в самом деле! — воскликнул Красный с непритворным энтузиазмом.
— Как же мы глупы, что раньше не подумали об этом?!
— Да, а между тем, всегда так бывает, — заметил Кривой, — все чрезвычайно просто, когда до него додумаешься!
— Эй, послушай, старина, — вдруг заметил Геркулес, — почему, бы нам не изготовить точно таким же образом пирогу, где все могли бы поместиться?
— А ведь ты прав! — поддержали другие каторжники.
— А вот и нет! — возразил Луш. — Пирогу таким образом изготовить нельзя: во-первых она будет недостаточно прочна, а, во-вторых, как и чем заставите ее двигаться по этой густой, как студень, тине? Вспомните наш плот! Ведь течения здесь нет, в этой проклятой тюре!
— Ну продолжай, мы сгораем от нетерпения узнать, что ты думаешь делать!
— Это проще простого: обувши эти непромокаемые лыжи, человек сможет двигаться вперед, переступая шаг за шагом, как по сухому пути, не проваливаясь от своей собственной тяжести, а этого уже будет достаточно.
— Да… да! Браво, Луш! Браво! Да здравствует мудрейший из мудрецов!
— Если так, то мы спасены, и тогда берегись плантатор и все его проклятое гнездо! Мы ему припомним, что значит заточать свободных людей в такие ямы! ..
— Тише, детушки, тише, не шумите прежде времени! Подождем конца, что-то он нам еще покажет! Дайте мне окончательно изготовить эту парочку лыж, и тогда посмотрим, можно ли нам в самом деле радоваться! А это будет видно после окончательной пробы!
Весь запас каучукового сока, собранного в это утро, пошел на первую пару лыж.
На другое утро, по распоряжению Луша, решено было отдыхать от вчерашних трудов и посвятить этот день окончательному выяснению, есть ли надежда уйти с этого ненавистного всем острова.
Точно так же, как в первый раз, Луш приказал привязать себя под мышки к большому дереву. Товарищи держали конец лианы, служившей спасательным канатом, а он надел лыжи и, вооружившись длинным, крепким и легким шестом, осторожно ступил на жидкую илистую поверхность озера-болота. Несколько минут неописуемого волнения сменились громким восторгом: их изобретательный товарищ стоял твердо на ногах и не проваливался, — жидкая черноватая тюря, напоминающая нефть, мазут или расплавленный асфальт, держала его.
— Крепко ли ты стоишь, старина? — окликнул его Геркулес сдавленным от тревоги голосом.
— Как на суше! — отозвался Луш. — Теперь смотрите, я пойду вперед! Это самая важная проба: если я сумею устоять на одной ноге, то значит, все благополучно!
