Так и оказался он между небом и землей. И в семье, и в театре. За что хвататься?
От Равенских надо было уходить, и чем скорее, тем лучше. Но куда? В качестве спасательного круга был выбран Театр миниатюр под руководством Владимира Полякова, соавтора прославленной «Карнавальной ночи».
Театр был легкого жанра, только что созданный, соответственно, еще не обремененный старомодными традициями и повышенными требованиями к творческим работникам. Да и Владимир Соломонович — милейший человек, наивный, как дитя. Спросит, почему не был на репетиции, отвечай: был у врача. Поверит, даже если на ногах не стоишь. Но если ему шепнут, что пьян, тогда берегись, будет орать: «Все! Домой! По шпалам!» В общем, решай, Володя.
— Завяжешь, уговорим Полякова взять тебя в театр, — заверял Высоцкого знакомый по студенческим компаниям актер Зяма Высоковский.
— Слово даю.
Высоцкого зачислили в штат, и в феврале 1962 года он вместе с театром уже укатил на гастроли в Свердловск. Поначалу все складывалось удачно. Владимир быстро вошел в репертуар, в каждом представлении исполнял по несколько ролей. Уральцы, народ неизбалованный, на спектакли валом валили. Появились интересные предложения. «Хотят инсценировать мою «Татуировку», — с воодушевлением сообщал он Люсе. — Сделать пародию на псевдолирику и псевдо же блатнянку. Я буду петь, а в это время будут играть то, что там есть, например: «Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху, и гляжу, гляжу часами на тебя!» Актер, играющий Лешу, рвет на груди рубаху — там нарисована женщина-вампир, или русалка, или сфинкс, или вообще бог знает что. Другой становится на колени, плачет, раздирает лицо и глядит, а сзади часы — стрелки крутятся... Но это — проект. И потом — мне немного жаль Алешу, Валю и самого, у кого душа исколота снутри...»
Ему в самом деле было жаль себя, вынужденно занимающегося какой-то чепухой, бездарной клоунадой. Признавался Люсе: «Еще хочу что-нибудь написать. Когда пишу, как будто разговариваю так. Я считаюсь очень крупный специалист-песенник, во всех областях этого жанра: блатной, обыкновенный и Окуджавы... Идут пачками, мешают мыслить, учатся, переписывают, перенимают... Платные уроки сделали бы меня миллионером. Я стал бы богаче Шагаловой...»
На всякий случай, заверял в безусловном своем благонравии: «Я — отшельник, послушник, монах. Нет! Просто я — отец Сергий. Пальца, правда, не отрубил — не из-за кого... Недавно принято было решение порадовать наших бабов 8 марта капустником... Там есть такая песня:
Как хорошо ложиться одному —Часа так в 2, в 12 по-московски,И знать, что ты не должен никому,Ни с кем и никого, как В. Высоцкий.
И как бы мимоходом замечал: «Относительно алкоголя!!! Нет его и не предвидится. Если так пойдет дальше — государство начнет терпеть убытки».
Заключает признанием: «Люблю. Я — Высоцкий Владимир Семенович, по паспорту и в душе русский, женат, разведусь, обменяю комнату, буду с тобой... 24 года от рода. Влюблен. В тебя. Высоцкий».
«Он не пил, держался, — вспоминал Высоковский. — Но в один прекрасный день спустился в ресторан — и все... Я иду после репетиции, и мне говорит горничная (мы жили в гостинице «Большой Урал»): «Там ваш товарищ., в ресторане...» Я спускаюсь и вижу Володю с гитарой, а вокруг него гуляет весь «Большой Урал»...» Полякову доложили, что Володя «развязал». И тогда он взял клочок бумаги и написал приказ: «Уволить артиста Высоцкого В.С. в связи с полным отсутствием чувства юмора». Недолго довелось артисту откликаться на прозвище «Вовчик-миниатюр». Ну и ладно, все равно надолго задерживаться не собирался: «В веселом театре «Миниатюр» — мрачные личности».
Исторический приказ Полякова Высоковский много лет хранил в своем домашнем архиве. Потом как-то показал Высоцкому, тот почитал и серьезно сказал: «Поляков — святой человек».
На семейном совете принимают решение: попытаться поступить в «Современник» — в то время театр №1 в Москве. Высоцкого предупреждают: туда не поступают, а прорываются. Да-да, подтверждала Алла Покровская, уже работавшая в театре, его старая знакомая еще по занятиям в кружке Богомолова, поэтому, если хочешь пройти, Володя, готовься очень серьезно.
Показ в тогдашнем «Современнике» был сродни обряду древнеримской инициации, жестокой экзекуции. Изощренным ритуалом, рожденным юношеским максимализмом. Приятно было «отцам-основателям» театра почувствовать себя небожителями, верховными жрецами, ощутить на себе ласкающий тело и душу шелк тоги патриция, решающего судьбу гладиатора. Они, дети советской эпохи, еще свято верили в спасительную силу «коллективизма», в справедливость «большинства». Им казалось, что с помощью голосования можно разрешить все на свете вопросы. От приема в труппу актера до осуждения сталинизма.
«Поступающий, — вспоминал былые годы старожил «Современника» Михаил Козаков, — играл, как правило, в фойе театра. Сидит вся труппа — худсовет, главный режиссер. Поступающий лишен привычной атмосферы спектакля, беспристрастного зала, естественных его реакций... А на втором туре... — что-нибудь из репертуара «Современника», актеры которого решают его судьбу».
Высоцкий сразу был допущен на второй тур. Он выбрал отрывок из комедии «Третье желание» и роль Глухаря из пьесы «Два цвета». Эти роли в театре до него исполняли ведущие актеры — Олег Табаков и Евгений Евстигнеев. Выбрать именно эти две роли было со стороны Высоцкого, мягко говоря, безрассудством, считали искушенные люди. Куда вернее было наметить два слабых звена в цепи актерских работ «Современника» и продемонстрировать свое абсолютное превосходство. Высоцкий, конечно же, это понимал, но решил идти напролом, пощекотать нервишки. Себе и коллегам-конкурентам.
«Сыграл, надо сказать, неплохо, — говорил Козаков, — но не блистательно — до наших ему и впрямь было далеко... Мы его не дали, собственно, не по злобе, а просто не сумели разглядеть и донять».
Но потом случайно появился крошечный шанс зацепиться в этом театре. Его пригласили заменить Евстигнеева в одном из спектаклей. Конечно, в зале было полным полно родных, знакомых лиц. Сидела Люся, рядом был Лева Кочарян с Инной, пришли братья Стриженовы — Олег и Глеб, другие ребята.
«Он играл Глухаря так, как мог это сделать только он, — не скрывал своего восхищения Стриженов-младший. — Володя до мелочей знал жизнь своего персонажа, его подноготную — этого «блатного». Он не играл, не «перевоплощался» — он был, жил в этой роли. Делал все с таким блеском, с таким искрометным юмором, присущим ему, что невозможно было себе представить, что это ввод или дебют... Закатанный рукав пиджака, надвинутая кепка- малокозырка, штаны «пузырем», сапоги-«прохоря» с вывернутыми голенищами, хрипловатый голос, блатные ухватки. Клянусь: сто из ста, встретив его на улице, ни секунды бы не засомневались в его социальной принадлежности. Перевоплощение было настоящим. Володя ничуть не выпадал из ансамбля, а наоборот — очень органично вписывался в уже сложившийся коллектив... Впечатление было такое, что это не ввод, что Высоцкий репетировал эту роль со всеми вместе от начала работы над спектаклем и до премьеры. Несмотря на яркость рисунка образа, он не «наигрывал», не «пережимал» — был естествен... Никогда я не видел столь блистательного дебюта. Мы были в полной уверенности, что он уже там, в театре, — уже принят в труппу. Поздравляли с тем, что он наконец нашел свой театр, свое место. Все за него радовались. Оказалось — напрасно. Володю не приняли. Я не знаю, какими соображениями руководствовался худсовет, поскольку к игре его... претензий предъявить, на мой взгляд, было невозможно».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
