Читаем без скачивания Дорога к Вождю - Алексей Махров

Боевую машину на платформу загонял лично полковник, выгнав с места механика-водителя Баранова: ширина настила оказалась практически один в один с шириной тяжелого танка. Поэтому требовалась поистине филигранная точность – даже опытный танкист Бат справился только с третьего раза. Танк намертво принайтовали к платформе, заблокировав ходовую деревянными «башмаками», и укрыли чехлами по самые нижние ветви гусениц, превратив в нечто абсолютно неузнаваемое.

Настала пора прощаться: эшелон, на котором в тыл эвакуировали разбитую автобронетанковую технику, немедленно уходил на восток – им дали «зеленый коридор», задержав все прочие составы по пути следования. Поколебавшись, Гаврилов подошел к комиссару, о чем-то негромко разговаривающему с лейтенантом госбезопасности возле ступеней вагона, четко козырнул, кинув руку к пыльному шлему:

– Товарищ батальонный комиссар, разрешите обратиться?

– Разрешаю, – автоматически буркнул тот, недовольный прерванным разговором. – Чего тебе, танкист? Что-то срочное? Не мог подождать, пока тронемся?

– В каком смысле тронемся? – опешил Степан. – Я это, попрощаться пришел. Нам с Николаем в часть нужно, предписание-то никто не отменял. Фронт ждать не станет, война на дворе.

Нахмурившись, комиссар переглянулся с Лерманом:

– Анатолий Абрамович, что за бардак? Им что, ничего не сообщили?

– Никак нет, товарищ батальонный комиссар, – сник лицом тот. – Не успели.

– Вот я и говорю, бардак. Ну так сообщайте, это была ваша инициатива, не моя. Только быстро, паровоз, вон, уже второй свисток дал.

– Есть. – Лерман повернулся к Гаврилову. – Товарищ сержант, вы с красноармейцем Барановым отправляетесь вместе с товарищем комиссаром и его спутником в тыл. В вашу часть сообщат при первой же возможности.

– Никак невозможно, – ошарашенно захлопал глазами Степан, поймав одобрительный взгляд механика-водителя. – У меня предписание на руках, если к сроку в часть не поспеем, обоих в дезертиры запишут, сами понимаете. А там и до трибунала два шага. Да и не место нам в тылу, воевать нужно. Немец-то вон как прет, а мы опытные танкисты. Машину получим – и…

– Много говоришь, сержант, – поморщившись, Лерман перешел на другой тон. – На фронт вам пока нельзя. Секретную технику видели? Видели. Экспериментальным танком управляли? Управляли. С товарищем Дубининым знакомы? Вот и езжайте, там разберутся.

– А предписание? – убитым голосом переспросил Степан. И уже твердо докончил: – Или давайте нам соответствующий документ, или мы тут остаемся. Я от фронта прятаться не собираюсь. Мне воевать нужно, немца бить.

– Анатолий Абрамович, да дайте ему какую-нибудь бумагу с печатью! – не выдержал комиссар, раздраженно взглянув на наручные часы. – А в Москве я уж сам разберусь, что к чему. И в часть сообщите, а то и вправду подведем бойцов под трибунал. Считайте, это приказ! Вы же в курсе, что мне положено оказывать ЛЮБУЮ помощь?

Лерман скривился, но спорить не стал. Уложив на колено полевую сумку, он торопливо заполнил химическим карандашом какой-то бланк, загодя проштампованный фиолетовой печатью, и протянул Гаврилову:

– Держи, сержант. Тут сказано, что в связи с делом государственной важности вы оба временно прикомандированы к товарищу батальонному комиссару. Поскольку дело секретное, никаких подробностей никому не разглашать, во время поездки выполнять приказы только товарища Дубинина и никого больше. В двадцать вторую танковую я сообщу, связь имеется. Вы ведь туда направлялись?

– Так точно! – обрадованным голосом сообщил Степан, принимая от гэбэшника бумагу. – Спасибо, товарищ лейтенант государственной безопасности!

– Лезьте внутрь, перестраховщики, – хмуро бросил Дубинин, мотнув головой в сторону поезда. – Так вот, Анатолий Абрамович, и последнее…

О том, что едут они не куда-нибудь, а в саму Столицу, точнее, на знаменитый научно-испытательный автобронетанковый полигон в подмосковной Кубинке, Гаврилов узнал уже в вагоне, прицепленном к составу в последний момент. Хотя в эшелоне, вместе с платформами хватало переполненных теплушек с ранеными, «мягкий» вагон шел практически пустым, единственными пассажирами оказались лишь танкисты, комиссар с полковником, да трое охранников в фуражках с васильковыми верхами во главе с уже знакомым сержантом. Умотанные событиями этого безумного дня, танкисты, наскоро перекусив остатками сухпайка, мгновенно заснули.

Проснувшись поздним утром, сержант несколько минут лежал с закрытыми глазами, в кои-то веки наслаждаясь спокойствием, под мерный перестук вагонных колес прокручивая в голове вчерашние приключения. На соседней полке громко храпел Баранов – разместили их с шиком, в отдельном купе, благо места было навалом, хоть взвод вези. Смешно, до войны так ни разу в подобном вагоне не проехался, только в плацкарте, когда в училище ехал, а после в часть. А сейчас…

Додумать мысль он не успел: в голове поезда гулко рвануло, и вагоны сотрясла судорога экстренного торможения. Загрохотали сцепки, паровоз издал серию тревожных свистков, противно заскрипели тормозные колодки. Инстинктивно уцепившись за край полки, Гаврилов только чудом не упал. И тут же рвануло снова и снова, второй раз – совсем близко. Тонко звякнув, рассыпались выдавленные стекла, ударная волна сорвала занавеску и наполнила помещение тухлым запахом сгоревшей взрывчатки. И сразу стал слышен гул авиационных моторов, заунывный вой включенных сирен и рвущий душу свист падающих бомб. Авианалет!

Встретившись взглядом с заспанными, ничего пока еще не понимающими глазами мехвода, Гаврилов рванул его за ворот комбеза, приводя в чувство – спали танкисты, не раздеваясь, – и заорал:

– Коля, на выход! Бомбят нас! Бежим в тамбур! И полковника с комиссаром нужно предупредить…

Предупреждать командиров не пришлось: с Дубининым и Батом бойцы столкнулись в узком коридоре, уже порядком затянутом дымом. Под ногами хрустело битое стекло – ударная волна взорвавшейся рядом с вагоном бомбы вышибла все окна.

– Живы, танкисты? – комиссар пихнул Гаврилова в спину. – Молодцы! Давайте наружу, пока нас в фарш не превратили. И вот еще… возьми вот это, сержант!

Дубинин сунул в руки растерявшегося Гаврилова толстый пакет.

– Виталя! Рви за мной, главное, до танка добраться, будет фрицам сюрпризец! – крикнул полковник. – В эшелоне раненых полно, многие лежачие, их никак под огнем из вагонов не вытащить. И кто, блин, догадался санитарный эшелон с эвакуационно-техническим смешивать?!

– А ты думаешь, будь здесь только раненые и огромные красные кресты на крышах, немцы стали бы стесняться?! – мазнув по Владимиру Петровичу бешеным взглядом, ответил комиссар. – Прикроем ребят, сколько сможем. Глядишь, больше людей наружу выбраться успеет.

Дальнейшее слилось для Гаврилова в одну непрерывную цепь стремительно сменяющих друг друга событий. Вот они торопливо покидают вагон, спрыгивая на хрустящую гравием отсыпку. Поезд стоит на невысокой насыпи в чистом поле до темной полоски далекого леса не меньше километра: немецкие самолеты накрыли его на одном из перегонов. Паровоз в голове состава поврежден, полностью скрывшись в клубах пара из пробитого котла, но с рельсов не сошел: машинист успел затормозить перед развороченными бомбой рельсами. Из вагонов сыплются полуодетые красноармейцы, большинство в бинтах. Ходячие и легкораненые вместе с медиками помогают товарищам, особенно тем, кто не может передвигаться самостоятельно, убраться подальше от обреченного состава. Один из вагонов – точнее, то, что от него осталось – горит: прямое попадание. Пара соседних повреждены ударной волной и осколками. В небе ревут моторы пикирующих бомбардировщиков «Ю-87», поочередно заходящих на цель. Первый заход они уже отработали и сейчас строятся для второго.

– Вперед! – кричит комиссар, сильно толкая замешкавшегося танкиста в спину. – Бегите подальше от состава! Да валите же, идиоты, убьют!

Сам он вместе с полковником лезет на платформу с танком, сбрасывая с башни чехлы и отчаянно матерясь при этом в адрес «подвинутых на секретности придурков». Первым в башне скрывается Бат, батальонный залезает следом, сразу же занявшись пулеметом. Гаврилов рвется, было, к ним, желая хоть чем-то помочь, но мехвод силой тащит его за собой, спихивая с насыпи:

– Не лезь, Степка, им виднее, только мешаться под руками станем. Ложись давай, вон овражек подходящий, может, отбомбятся да улетят, не станут уцелевших с пулеметов бить!

Танкисты укрываются в небольшой ложбинке метрах в пяти неподалеку от путей, густо поросшей поверху кустами. Бомбардировщики, отчего-то названные комиссаром «лаптежниками», завывая включенными сиренами, поочередно срываются в пике. От серо-голубого брюха первого отделяется черная капля фугасной авиабомбы, и он задирает сверкающий стремительно вращающимся винтом нос, набирая высоту. Короткий свист и еще один из вагонов, третий по счету от головы поезда, скрывается в огненном облаке взрыва. Ударная волна нещадно лупит по ушам, словно в замедленном кино разлетаются доски бортов и куски искореженного металла крыши. И тут же падает следующая бомба – на этот раз немец промахивается, и дымный куст взрыва встает на обочине, разбрасывая далеко в стороны комья земли, гравий и ошметки тел не успевших отбежать бойцов. Третья бомба разносит в клочья платформу с покалеченным «КВ-2», четвертая же окончательно добивает поврежденный паровоз, сбрасывая стотонную махину под откос.